На светлом дереве осталось влажное пятно от его лба. Он некоторое время бессмысленно таращился на пятно, а потом перевел взгляд на девушку, которую он всем весом прижимал к холодному полу.
— Господи Иисусе! — пробормотал он, не в силах придумать ничего более осмысленного. — Господи Иисусе!..
Она хрипло засмеялась и цапнула его за ухо.
— У тебя интересное выражение лица, — сообщила она ему, — просто прелесть. Паш, мне тяжело и очень хочется пить.
С сожалением, как будто ему неожиданно пришлось отдать чужому человеку что-то важное и личное, он перекатился на бок, но Ингеборгу не выпустил.
Его собственная тяжеленная ручища поперек ее живота показалась ему самым прекрасным зрелищем в мире.
— Я не могу встать, — сказал он, не сводя глаз с ее живота, — и тебя не пущу.
Она повернула голову, так что ее нос оказался у него в подмышке, и длинно выдохнула.
— Ну и ладно, — согласилась она. — Моя смерть от обезвоживания будет на твоей совести.
Он засмеялся. Он был так счастлив, что не знал, как ему с этим счастьем быть.
Он не умел с ним обращаться. Он был к нему совсем не готов.
Как правило, когда все заканчивалось, он чувствовал только стыд. Стыд и собственную слоновью неуклюжесть.
— Мы даже до дивана не дотянули, — проговорил он хвастливо.
— Не дотянули, — кивнула Ингеборга. Ее дыхание щекотало ему подмышку. — Ну и ну.
Очень осторожно он подсунул руку ей под щеку, приподнял ее голову и заглянул в глаза. Ничего страшного для себя он не увидел в этих глазах, только ласковое, удовлетворенное горячее веселье.
— Ты что? — спросила она и облизнула пересохшие губы.
Она хочет пить, а он лежит тут, как болван, на полу и не делает ни одного движения, чтобы напоить ее!..
Он вытащил руку — Ингеборга посмотрела с удивлением — и торопливо поднялся. Достал с полки высокий пивной стакан и полез в холодильник.
— Тебе боржоми или простой воды?
— Мне все равно. — Подтянув колени, она с трудом села прямо в середину тряпичной кучи, на которой все время лежала спиной, и огляделась, словно опасаясь увидеть какие-нибудь невосстановимые разрушения.
Странное дело, но никаких особенных разрушений не было.
Один из стульев валялся на боку под столом, и Ингеборга, как ни старалась, так и не смогла вспомнить, что именно они делали, когда уронили этот стул. Посреди гладкой черной поверхности обеденного стола лежал один носок, белый с коричневыми коровами, привезенный в прошлом году из Цюриха, где Ингеборга проводила отпуск.
