Он хочет заниматься с ней любовью. До завтра. Нет, до понедельника. И пусть всю Москву к чертовой матери завалит снегом или пусть она совсем провалится куда-нибудь вместе со всеми вопросами и так и не найденными ответами! Какое это имеет значение, если с ним будет эта девушка, и он будет вдыхать ее запах, трогать ее волосы, гладить ее кожу и знать, что все это — его, только его, пусть не навсегда, но хоть на время. Чтобы она притворилась, что ей это нужно так же, как и ему, что ей не страшно и не противно, а уютно, легко и свободно рядом с ним.
Нет, он совершенно определенно спятил!.. О чем он думает?! Как это ему в голову пришло мечтать о том, как он заманит в постель Ингеборгу Аускайте!
— Я все-таки должен уехать, — пробормотал он, мрачнея с каждой секундой, — простите. И чаю я совсем не хочу.
Ингеборга посмотрела на него пристально и очень холодно. Потом аккуратно положила ложку на край сверкающего чистотой стола и решительно развязала пышный бант своего фартука.
— Наверное, будет логичнее, если уеду я, а не вы.
Мне совершенно не хотелось вас смущать, Павел Андреевич. Хотя я искренне не понимаю, почему так вас раздражаю.
— Вы меня не раздражаете, — пробурчал он.
Собралась уезжать — и скатертью дорога! У него слишком много сил уходило на борьбу с собой. Так много, что даже ладони стали влажными и липкими.
Черт знает что.
Он не собирался ее обижать, но, кажется, опять обижал, понимая, что объяснить ей ничего не сможет.
— Когда вернется Иван, передавайте ему от меня привет, — продолжала она, очень уязвленная.
— Не разрешайте ему полночи смотреть телевизор. Лучше почитайте перед сном что-нибудь спокойное и понятное. Мы вчера начали «Тома Сойера», вы вполне можете продолжить. Утром у него болел живот, но мне показалось, что он выдумывает, чтобы отвертеться от морковного сока.
На всякий случай мяса ему не давайте. В холодильнике куриный бульон. Лучше всего съесть его с сухарем.
— Все? — спросил Степан холодно. — Больше указаний не будет?
— Не будет, — подтвердила она, — разрешите, я пройду, Павел Андреевич!
Внезапно он озверел.
— Миллион раз, — проговорил он сквозь зубы и сжал кулаки, чувствуя, как скользят мокрые от напряжения пальцы, — миллион раз я просил вас не называть меня Павлом Андреевичем!
— Пропустите! — И она воинственно ткнула его в грудь кулачком.
Напрасно она это сделала. Совершенно напрасно."
"Он понял, что пришел конец всему — самообладанию, выдержке и жалким попыткам сохранить даже видимость собственного достоинства.
