— К любовнице тебе ехать удобно, а мне позвонить неудобно!
— Паш, не все такие смиренные монахи, как ты! Не все по выходным с детьми английский учат. У некоторых есть еще личная жизнь.
— Да пошел ты!..
Почему-то слова Белова сильно его задели.
— Да. Я отойду, пожалуй. А то еще подеремся. Кроме того, мне нужно сигарет купить.
Белов круто повернулся и пошел назад, к табачному киоску, хотя до магазина было ближе и выбор там был лучше. Почему-то этот киоск они всем офисом дружно не любили и почти никогда в нем ничего не покупали.
Степан, вместо того чтобы пойти наконец на работу, остался стоять на тротуаре. Ему казалось, что он высказал заму еще не все претензии.
Белов был в двух шагах от киоска, когда невесть откуда на тротуар выскочила грязная зеленая машина и понеслась прямо на него. Немногочисленные прохожие шарахнулись в разные стороны, как перепуганные гуси на сельской дороге.
У Степана отчетливо и тоненько зазвенело в ушах.
Он нелепо взмахнул руками и, кажется, даже побежал, чтобы остановить эту взбесившуюся машину, но оказалось, что так и не двинулся с места.
Он очень ясно понимал, что машина летит прямо в беззащитную беловскую спину и что через секунду она его убьет.
— Эдик!! — заорал он, и Белов оглянулся Степан еще успел заметить, какое изумленное у него стало лицо. Он прыгнул в сторону, но тонна обезумевшего железа настигла его.
Степан услышал короткий удар, глухой стук, как будто на тротуар упал мешок с мукой, — и все.
Больше он ничего не слышал.
— Что? — растерянно переспросила Ингеборга. — Что вы говорите?
— Я говорю, что моего зама сегодня у меня на глазах сбила машина, — повторил Степан, морщась, — поэтому я и опоздал. Как Иван?
Ингеборга помолчала, как будто не сразу поняла, о чем он спрашивает.
— А… У нас все в порядке. Он сегодня поздно встал и весь день вел себя не слишком хорошо. Простите, пожалуйста, я не совсем поняла, что такое с вашим замом.
— Все вы поняли, — проговорил Степан устало.
Ему казалось, что к лицу у него прилипла тонкая целлофановая пленка, сквозь которую невозможно дышать и почти невозможно видеть.
И все время хотелось ее содрать. Он то и дело тер лоб и щеки, но содрать проклятую пленку никак не удавалось.
— Но… он хотя бы… жив? — осторожно спросила Ингеборга, во все глаза глядя, как Степан снимает ботинки. Зачем-то он сел на пол, прямо под дверь, и вяло поддавал одной ногой другую в надежде, что ботинок снимется сам.
— Он в больнице.
