Как Степанову это удалось, историк так и не понял, но именно в этот момент стало ясно, что они трое — с этой стороны, а историк — с какой-то другой.
— Я поеду, пожалуй, — пробормотал Валерий Владимирович, как бы оправдываясь, и шагнул в сторону. На это никто ничего не ответил, даже Иван.
Проводив глазами твидовую спину, Ингеборга сбоку взглянула на Павла Степанова и сказала Ивану:
— У тебя есть отличный шанс. Ты вполне можешь повисеть вон на той перекладине. Только на нее еще нужно влезть.
— Чего на нее лезть-то! — Иван презрительно пожал плечами и поскакал к перекладине, перебирая худыми ногами, как впервые выпущенный на улицу козленок.
— Смотрите, как я полезу! Пап, смотри!
— Я смотрю.
— Это очень большая проблема? — спросила Ингеборга негромко. — Или не слишком?
— Думаю, что это совсем никакая не проблема, — ответил Павел Степанов задумчиво.
— Вы сможете как-то… защитить его от интерната для эмоционально нестабильных детей?
Степан сверху посмотрел на нее и усмехнулся.
— Дело тут совсем не в интернате. Моей бывшей супруге нет и не было до Ивана никакого дела. Никогда. Что-то здесь не так, Ингеборга. Материнские чувства в ней проснуться никак не могли, потому что просыпаться там нечему. Значит…
— Пап, я классно висю?!
— Не висю, а вишу.
— Ну, вишу!
— Ты висишь просто как супербизон!
— Мне нет дела до вашей бывшей жены, — холодно заметила Ингеборга, — мне есть дело до Ивана. Если она начнет приставать, вы сможете его защитить?
— Когда она развелась со мной и оставила мне сына, я оформил сто тысяч бумаг.
Или двести. Мама на этом настаивала. Ее тоже этот вопрос… волновал. Моя бывшая жена не имеет на Ивана никаких прав. Все запротоколировано, задокументировано, скреплено печатями и штампами. Я ухлопал на это кучу денег. Леночка… Короче, это только мой ребенок, и больше ничей.
Он вдруг засмеялся, и Ингеборга взглянула на него с изумлением. У него были очень белые зубы, приятный смех и множество мелких морщин у глаз и рта.
— Но это просто замечательно, Инга Арнольдовна, что вам есть дело до Ивана и нет никакого дела до моей бывшей жены!
Ингеборга покраснела так, как будто в лицо ей брызнули настойкой жгучего перца. Даже слезы на глазах выступили.
— Я совсем не имела в виду…
Он перестал смеяться и тяжелой лапой обнял ее голову. И на секунду прижал лицом к своему плечу.
Лапа была теплой и жесткой, а плечо под клетчатой рубахой «Рибок» — широким и твердым.
