Как-то все сразу навалилось, и не работали несколько дней, а потом сразу столько всего, вот я и того… недоглядел, но я… Да и бог с ним, с Муркиным этим, а плиты, я знаю, моя ошибка, плиты эти…
Если бы Степан на самом деле услышал хоть слово из того, что растерянно бормотал прораб, если бы все его мысли не были так торжественно-печальны, если бы на десять секунд он перестал жалеть себя и всплыл на поверхность лужи черной меланхолии, в которой он с таким удовольствием пускал пузыри, и выслушал бы то, что Петрович хотел ему рассказать, все кончилось бы.
Смерть разнорабочего Муркина была бы разъяснена, и приведенный в движение механизм убийства заклинило бы на следующем обороте.
Но Степан прораба не слушал. Ему было не до прораба и не до его рассказов. Он думал о несправедливом устройстве мира и горевал над своей растоптанной верой в людей.
— Поедем домой, Петрович, — предложил он, краем уха отметив в сбивчивой прорабской речи фамилию Муркина, — у меня в квартире нянька сидит неотпущенная, а мне еще доехать…
Они вышли друг за другом, и Степан погасил свет в кабинете и в приемной.
Ни один из них не заметил приоткрытой двери в коридор и не услышал торопливых и мягких шагов, удалявшихся в сторону лестничной клетки.
С утра начались свеженькие, утренние неприятности.
Спал Степан плохо и потому встал в шесть, злой и раздраженный, как навозная муха, не получившая свою порцию навоза. От горячей воды его разморило, от кофе заболел желудок, а от утренних Ивановых воплей что-то как будто поминутно лопалось в голове и застилало глаза и уши.
Иван же, как назло, был необыкновенно свеж, бодр и общителен.
Приняв на себя ежеутреннюю порцию холодной воды и услышав от отца, что он супербизон, Иван уселся за стол, скорчил рожу при виде кружки с морковным соком и принялся подробно пересказывать содержание книжки «Танки», купленной вчера на Арбате.
— А зачем вас на Арбат носило? — поинтересовался Степан, не в силах уследить за сложностями танкостроения двадцатого века в России и ее окрестностях.
— Ну па-а-па! Ты что? Это же очень большой книжный магазин! Там сколько хочешь книг можно купить! Ты разве не знаешь?!"
"Слегка пристыженный, как будто сын уличил его в склонности к поджогу публичных библиотек, Степан потрепал золотистую макушку.
— А спать ты во сколько лег?
— Да рано, пап! Я так рано не могу слать, но Инга Арнольдовна сказала, что если я хочу, чтобы она мне почитала, придется ложиться в девять.
