Белов не был ни дураком, ни оголтелым карьеристом и поэтому вполне отчетливо понимал, что даже если ему удастся перепрыгнуть Чернова, то Степана ему не перепрыгнуть никогда."
"Обстоятельства раз и навсегда сложились так, что Степан, как жевательная резинка «Риглиз», которая «была, есть и остается удивительно вкусной», был, есть и остается главным в их скромной компании. Это нужно пережить, тоже раз и навсегда, или уходить из «Строительных технологий».
Уходить — значит вырываться на «оперативный простор», доказывать окружающим, что ты не верблюд, искать — и находить! — деньги, переманивать заказчиков у менее расторопных, и так далее, и тому подобное, и так без остановки, пока не сдохнешь или не прогоришь, и тогда все равно сдохнешь — в наше время никто никому долгов не прощает…
Еще сто раз подумаешь, прежде чем решишь, нужно тебе это самое соло или лучше пока продолжать петь в хоре!
Из ванной вернулась раскрасневшаяся и очень хорошенькая Леля, скинула на пол нечто воздушное, именуемое в литературе диким словом «пеньюар», которое почему-то бесило образованного Эдуарда Белова, потрясла в воздухе совершенной формы ногами, от чего сафьяновые остроносые туфли описали в воздухе две ровные дуги и шлепнулись далеко за семиспальной кроватью, в которой злился Белов.
В Лелином присутствии злиться было невозможно, и Белов моментально перестал, но Леля напряжение почувствовала сразу. Грациозно, как экзотическое розовое ухоженное животное, она вспрыгнула на кровать, оказавшись именно там, где ей было лучше всего — под правой рукой Белова.
— Ты чего такой надутый? — спросила она, пристраивая к его руке идеальной формы попку, которая — Леля прекрасно об этом знала — приводила его в восторг, близкий к экстазу. — Или я замучила своего милого мальчика?
Вот с «милым мальчиком» она дала маху, потому что Белов моментально вытащил ладонь из-под ее попки и вообще как будто отодвинулся, хоть и не сделал ни одного движения.
Леля была умна и осторожна и поэтому свою ошибку почувствовала сразу.
— Ну чего ты надулся? — повторила она, мигом изменив тон «дрянной девчонки» на тон «подруги жизни». — Уезжать надо?
— И уезжать тоже надо, — признался Белов неохотно, ибо на задворках его жизни до сих пор маячила жена, которая как бы ничего не подозревала о мужниных шалостях, — и на работе все хреново.
— Господи! — воскликнула Леля и слегка куснула Белова за голое выпуклое плечо.
