— Вполне могла бы дожидаться своего такси на лестнице, а не на кухне! В конце концов, с этого дня она мой работник, а я ее наниматель!»
Блин, что за ересь у него в голове!
— Еще не звонили? — спросил он мрачно. Ему очень хотелось, чтобы она убралась прочь, и поскорее.
— Нет пока, — сказала Ингеборга, отлично понимая, что он мечтает ее спровадить. — Хотите поесть, Павел Андреевич?
Это было так неожиданно и странно, что он промахнулся сигаретой мимо зажигалки.
— Я… поем, — сказал он осторожно, — попозже…
— Еще чуть позже — и будет утро.
— Ингеборга сама не понимала, почему ее тянет его раздражать. Ведь не заботы ради она пристала к нему с этим дурацким ужином! — Садитесь, Павел Андреевич. Не зря же мы с вашим сыном убили полвечера на кулинарные изыски.
— Изыски? — переспросил Степан растерянно.
На черной полированной поверхности стола прямо перед его носом как будто сама по себе появилась плетенка с узкими полосками тонюсенького лаваша, потом тарелка с огурцами и помидорами, свежими и маринованными, сыр, нарезанный очень странно — не пластинками, а кубиками, и наконец — Господи Иисусе! — огромный, как стог, кусок бело-золотисто-розовой картофельной запеканки с поджаристой коричневой корочкой.
При виде этого куска у Степана от голода и усталости помутилось в голове, а в желудке произошло что-то вроде молниеносной гватемальской революции.
Он упадет в обморок, если сию же минуту не съест все до крошечки. Сначала он съест этот кусок, потом положит себе все, что осталось в чугунной сковороде — ведь там же осталось, он видел краем глаза, там осталось больше половины! — а когда съест и это, он хлебом вычистит тарелку и подъест все горелки со сковородки, и только потом, после этого, он съест все огурцы, все помидоры, весь хлеб, весь сыр и что там есть еще…
— Это почти национальное блюдо, — произнес кто-то рядом с ним, — картофельная запеканка.
Иван сказал, что отбивные надоели вам ужасно.
У него даже не было сил разбираться и соображать, кто именно и что именно говорит за его спиной.
И в эту секунду ему не было никакого дела до того, что он услышал, стоя за дверью кабинета Саши Волошиной, и что теперь ему делать со всем этим дерьмом.
От нетерпения он урчал и похрюкивал."
"Прислонившись спиной к холодной полированной стойке, Ингеборга смотрела на него и маленькими глотками прихлебывала из керамической кружки чай. Кружка была тяжелая, стильная и дорогая. Павел Степанов, как уже успела заметить Ингеборга, любил именно такие вещи.
