В венке, плотно охватывающем мою голову, синими звездочками вспыхивали стразы. Посмотрев на свое отражение в зеркале, я горько усмехнулась и мысленно сказала себе: «Вот и докатилась ты, подруга, до банальной попсы. Когда искусством и не пахнет, зато цацек на двести миллионов и на световые эффекты вся электросеть Москвы работает»…
Гостей на премьере было немного. В мягких креслах с витыми деревянными ножками сидело человек пятнадцать-шестнадцать. Сквозь дырочку в занавесе я разглядывала скучные, лоснящиеся лица и переполнялась брезгливостью.
Но брезгуй — не брезгуй, а танцевать все равно пришлось. И, дождавшись, когда Рома Яковлев — наш красавец Зигфрид, прицелится в левую кулису из арбалета, я как миленькая выбежала на сцену, трепеща обеими крылами и содрогаясь от презрения к самой себе.
Но все прошло неплохо. На уровне добротной художественной самодеятельности. В паре поддержек Рома чуть не грохнул меня об пол, мертвой хваткой вцепившись в талию, «помог» недокрутить полтора тура. Но Рома был красавец атлетического сложения, с могучими мышцами-галифе.
И ему, похоже, многое прощалось. Впрочем, наверное, и девочкам из корды за красивые глаза прощалось все. Иначе отчего бы они так спокойно отводили назад не ту ногу и нехотя поворачивались с лебедино поднятой рукой, когда фонограмма уже проматывалась до следующей цифры? Честно говоря, и сама я не блистала. Красная, потная, дышащая тяжело и сбивчиво, я как попало делала арабески, вяло прыгала, плохо «играла лицом». Надежде Ивановне Третьяковой было бы за меня стыдно.
Да и не выпустила бы она никогда на сцену слабо подготовленную танцовщицу.
«Ну и сами виноваты! — раздосадованно и зло думала я, приседая в реверансе. — Что хотели, то и получили! Хотели полечку с канканом? Вот и пожалуйста! Нате, кушайте!»"
"Кому адресовалась моя гневная мысленная тирада — Раисе ли Николаевне, Эвелине ли Витальевне или же Константину Львовичу, — я и сама толком не знала. И, надо сказать, в первый момент крайне удивилась, когда мужчина из первого ряда протянул мне букет роз.
Розы были алыми, тяжелыми и влажными. А мужчина — плотным, довольно высоким и никаким. Да, он действительно был никаким. Средние, неопределенного цвета глаза, не узкий и не широкий нос. Губы вроде бы и не полные, и в то же время не тонкие. Единственной примечательной чертой была, пожалуй, только лысина. И в ней, глянцевой и ровной, отражались золотые огни люстры.
— Вы были прелестны, — вполголоса произнес мужчина и сжал кончики моих пальцев.
