В общем, на сцену Иволгин выбежал чуть более раскрасневшимся и веселым, чем полагается быть несчастному Гансу. И даже подмигнул мне в сцене разборок, одними губами шепнув: «Спасибо!»
А в антракте он разудало и радостно целовался со всеми девочками по очереди. То одни, то другие тонкие ручки обвивали его шею, то одна, то другая головка в белом веночке прижималась к его щеке. Я наблюдала за всем этим со стороны и не ощущала ни малейшего желания присоединиться к общему шутовскому веселью. Впрочем, меня и не звали. Только машинист сцены Костя, ползающий на коленях рядом с надгробием Жизели и проверяющий люк, поинтересовался:
— А ты чего не идешь с Гансом лобызаться?
— А зачем? Я лучше вас тут поконтролирую.
— И то верно, — он добродушно разулыбался. — В нашем деле без контроля никак нельзя. А то вон в прошлом году не проверили лифт перед спектаклем, а от могильной плиты, как назло, какая-то щепка откололась… Жизель только в могилку сходить, а юбка ка-ак зацепится! И ни туда, ни сюда! Так Альберту, вместо того чтобы ее удерживать, пришлось деликатно отцепить подол и запихать подружку в яму: мол, давай-давай, дорогая, умерла так умерла!
Я тихонько рассмеялась.
Антракт близился к концу. Нецелованными оставались всего двое или трое «виллисок», остальные уже поправляли юбки и прически перед зеркалом. Мне тоже пора было готовиться к выходу."
"Бросив последний взгляд на Алексея, я уже собралась идти, как вдруг услышала совсем рядом, за соседней кулисой, негромкие голоса. Разговаривали девчонки из кордебалета: большегрудая Алла и ушастая Лиля, та самая, которая высказывалась недавно по поводу непионерского возраста Иволгина.
— Интересно, как он сегодня второй акт танцевать собирается? — недоумевала Алла, разминающая левую стопу. — По диагонали его точно поведет! Видала, ему еще водочки в стакан плеснули? И ведь выпил, не поморщился…
— А сегодня в связи с его днем рождения сокращенный спектакль будет! — невозмутимо и весело отзывалась Лиля.
— Это как?
— А очень просто. Только мы в диагональ встанем, как из-за кулис метнется Суслова и вместо Альберта закроет грудью Ганса! Причем заявит Мирте, что па-де-де ему танцевать нельзя, потому что у него сердце больное!
Девчонки весело расхохотались, а я больно впилась ногтями в собственную руку.
Как догадались эти болтушки о моих чувствах к Иволгину, было непонятно. Да только ли они? Скорее всего об этом знал уже весь театр.
— Ты видела, кстати, что она ему подарила? — продолжала между тем Лиля.
