В эту дверь будет стучаться влюбленный граф Альберт, и возле нее оставит свои цветы несчастный Ганс — Алеша Иволгин…
Вот, кстати, и он — в высоких коричневых сапогах и кожаном жилете Лесничего. Немного торопится, потому что ему еще бежать за задником сцены в противоположную кулису: выход Ганса оттуда.
— Настя, — его голос доносится словно издалека, — в сцене сумасшествия в шпагу не вцепляйся, как на генеральной. Я ее у тебя еле вырвал! Ну, все пока, мне пора…
Оркестр, проснувшийся под взмахом легкой дирижерской палочки, начинает играть увертюру.
Алексей поворачивается.
— Настя! — громко шепчет он мне на прощание. — Ни пуха, Настя!
«Почему Настя? Жизель!» — как-то отстраненно думаю я и делаю шаг к картонной двери домика…
Потом невозможно огромная сцена, почему-то на репетициях не казавшаяся такой большой. Яркий свет и силуэт дирижера где-то бесконечно далеко. Огромная черная яма зрительного зала. Надежда Ивановна, стоящая в кулисах и следящая за мной то ли взволнованным, то ли просто внимательным взглядом.
Граф Альберт — Андрей Вихрев, легко касающийся моих плеч и тихонько командующий: «И-и, раз»… Его глаза и губы тоже ярко подведены, а грудь в вырезе серого колета блестит мелкими бисеринками пота…"
"Моя юбка, вдруг зацепившаяся за скамейку, руки, мгновенно похолодевшие от ужаса. И снова Андрей, отцепляющий мой подол так легко и непринужденно, словно это предусмотрено пантомимой.
Пока на сцене танцуют девушки-подружки со своими фруктово-цветочными корзинами, я выбегаю за кулисы.
— Ну как? — хотят спросить мои онемевшие губы, но вместо этого начинают жалко дрожать.
— Все отлично, все чудно, девочка моя, — говорит Третьякова. — Только немного успокойся, не отключай голову! Ты все время должна понимать, что делаешь.
Но я, наверное, понимаю плохо, меня несет. И поэтому в сцене сумасшествия окостеневшие пальцы снова вцепляются в клинок шпаги мертвой хваткой. И все же Алексею удается вырвать его, отведя острие от моего горла.
Я бегу к маме, потом к Альберту. А потом умираю…
И мне дико и странно, что кто-то громко шипит над моим ухом:
— Эй, вставай! Вставай давай! Занавес-то уже закрыли…
Второй акт, хореографически более сложный, почему-то прошел легче. То ли я успела очухаться, то ли просто чувствовала себя увереннее и в па-де-де и в адажио. Во всяком случае, технических ляпов почти не наделала и мимо люка в надгробии тоже не ступила.
