Когда оказались дома и сын, сообщив, что сейчас вернется, потому что хочет поговорить, пошел к себе в комнату бросить сумку, я поняла, что сейчас у меня внутри есть лишь легкость. Сколько бы всего ни было впереди, сколько бы мне еще ни предстояло перенести, сына я не потеряла. Чувствовала это внутренним чутьем, которое, должно быть, присуще каждой матери. И это было самым главным, с остальным я уж как-нибудь разберусь.
- Давай присядем? - спросил Вадим, входя следом за мной на кухню.
Туда, где было и сердце дома, и, своего рода, место для переговоров и решения весьма важных вопросов.
- Давай, - согласно кивнула я.
Мы устроились за столом, и сын, посмотрев на меня совершенно серьезно, сказал:
- Я хочу попросить у тебя прощения, мам… Тебе так досталось от папы, а еще и я добавил… А ты же у нас самая хрупкая, тебя защищать нужно.
От слов Вадима, сказанных искренне, хоть и сбивчиво, на глазах сами по себе появились слезы.
- Прощаю, - кивнула я. - И я хоть и кажусь хрупкой, но довольно сильная. Теперь я это точно поняла.
Мы помолчали какое-то время. Я давала возможность Вадиму собраться с мыслями, а может, с духом. И когда он заговорил, внимательно слушала каждое его слово.
- Я ведь по-настоящему хотел… думал… что все может быть если не как раньше, то хотя бы чтобы я папу не потерял, - начал он, и я заметила, как его руки сжались в кулаки. - Я люблю его, даже несмотря на то, что он с тобой и с нами сделал.
- Это нормально. Как я уже много раз тебе говорила - он твой папа, и это неизменно, - сказала я.
- Только не очень-то я ему нужен, - с горькой усмешкой ответил Вадим. Покачал головой, взъерошил пятерней волосы на затылке, после чего потянул пряди, зажатые в кулаке, словно ему нужно было сделать хоть что-то, чтобы прийти в себя.
- Почему ты так думаешь? - с опаской спросила я, боясь услышать то страшное, что мог пережить Вадим за эти часы, когда был в доме Лемешевых.
- Потому что когда его дочь заставила папу сказать, что он любит ее больше и выберет всегда только ее… он это сделал.
Я округлила глаза, не веря тому, что слышала. Сердце заколотилось так сильно, что мне показалось, будто оно разрослось до огромных размеров. Я-то опасалась, что сын может пострадать там физически, а оказалось, что удары, нанесенные ему, были гораздо страшнее.
- Как так? - в ужасе выдохнула я.
- А вот так, - притворно-равнодушно пожал плечами сын, хотя я и видела насколько ему не все равно. - Потом, когда мы наедине остались, он, конечно, сказал, что соврал.
