Чарлз не будет знать, что делать…
— Что вы имеете в виду? — Эдвард отдал должное невозмутимому тону брата, хотя отчего-то волосы у него на затылке зашевелились.
— Эдвард… — Дарем протянул к нему дрожащую руку.
Эдвард подошел ближе, опустился на колени возле кровати и наклонился к отцу, чтобы лучше слышать слабеющий старческий голос.
— Я знаю, что ты меня простишь и разберешься, как поступить… Прости меня. Я должен был сказать раньше… До того как стало слишком поздно…
— Что рассказать, отец? Что слишком поздно? — Эдвард боролся с необъяснимым страхом.
У него за спиной Джерард свистящим шепотом попросил доктора выйти.
— Скажите Чарлзу… — хрипел герцог, — скажите ему, что мне жаль…
— Вы сами ему скажете, когда он приедет, — проговорил Эдвард.
Джерард в два шага преодолел расстояние до окна, но покачал головой, выглянув на дорогу. Эдвард вновь повернулся к отцу.
— Отдыхайте, сэр.
— Отдыхать! — Дарем закашлялся. Все тело его сотрясали конвульсии. — Не знать мне покоя, пока вы не даруете мне прощения… — Голубые глаза его, обращенные к Эдварду, горели безумием.
— Я… — Эдвард запнулся. — Да. Что бы там ни было, отец, я тебя прощаю.
— Джерард! — воскликнул герцог.
— Вы знаете, что я прощу вас, сэр. — Джерард вернулся к кровати. — Но за какое прегрешение? — Даже он не был сейчас способен шутить.
— Я пытался… — герцог говорил все тише, — нотариус… расскажет… Простите.
После этого ничего связного Дарем уже не говорил. Он то впадал в беспамятство, то ненадолго вновь приходил в сознание.
Так продолжалось весь день и весь вечер, и наконец глубокой ночью он перестал дышать. Эдвард в это время сидел рядом с кроватью. Джерард был с ним почти все время и ушел спать пару часов назад, валясь с ног от усталости. Доктор уснул еще раньше, и Эдвард не видел причин его будить. Дарем прожил жизнь долгую и содержательную, а последние несколько месяцев сильно страдал от боли. То, что сейчас Дарем наконец обрел покой, было высшим милосердием.
Эдвард медленно выпрямился в кресле и наклонился, чтобы взять руку отца.
Она была все еще теплой. На ощупь она была такой же, как весь прошедший год, когда болезнь поселилась в теле герцога, пожирая его изнутри, иссушая его плоть. Рука его была бессильной и вялой, и таковой и останется.
— Прощай, отец, — сказал он тихо, вернув безжизненную руку на отцовскую грудь.
Нотариус герцога, мистер Пирс, прибыл на следующий день. Он вот уже двадцать лет вел дела Дарема, как отец его и дед до него.
