"
"— То есть как это не выйдешь?! Вот, значит, как: вчера выхожу замуж, сегодня не выхожу… Скажу честно: я тоже не в восторге от Генриха. Но мне есть за что его уважать: он спас мне внучку! — повысил он голос. — Да ты ему за это по гроб жизни обязана! А ты даже не звонишь, не пишешь! Тебе не стыдно? Думаешь, мне приятно было перед ним вчера оправдываться? Он любит, чувствует ответственность за тебя, за Марту, которую обожает! Всё решил, всё подготовил, чтобы ребенку оплатили операцию! Тебе только штамп в паспорте осталось поставить! А ты вдруг передумала: не хочу, видите ли! — разошелся Александр Ильич.
— Да что ты за мать такая?! Вместо того чтобы думать о ребенке, прямо с порога полетела к Ладышеву! Забыла, как он тебя бросил, как рыдала у меня на плече? А я, переступив через гордость, ему позвонил, попросил помощи. И что в ответ? Да лучше бы я умер, не дождавшись операции на сердце, чем выслушивать упрек, что кто-то ее ускорил и оплатил! Да я едва со стыда не сгорел! А о тебе он даже слушать не захотел! Но ты вдруг, бац, и все забыла! Ну, что молчишь? Нечего сказать?
Катя спокойно дослушала монолог отца, дав ему выговориться, посмотрела в сторону слышавшей разговор Арины Ивановны, выдохнула.
— Есть что сказать, папа. Ты прав лишь в одном: лучше бы ты ему не звонил. Я сама должна была позвонить. Знай он всю правду раньше — не было бы моих дальнейших ошибок.
— Какую правду?! — вскипел отец. — Правда только одна: Генрих…
— Фонд нашел Вадим, — на сей раз Катя не дала ему договорить.
— И две операции оплатил Ладышев. Лично перевел деньги на счет фонда, который перечислил их в клинику на операции, реабилитации, консультации докторов. Генрих не имеет к этому отношения.
— Тебе этот мерзавец так мозги запудрил?! Забыла, кто тебе позвонил, когда ты была в больнице? Так я напомню: тебе позвонил Генрих и сообщил, что обо всем договорился!
— Он всего лишь оказался в нужное время в нужном месте, — спокойно парировала дочь. — Но, когда мы отъезжали от роддома, тебе позвонил Вадим: хотел извиниться за утренний разговор и сообщить, что все вопросы улажены.
Я его знаю: сгоряча мог сказать что-то лишнее, но, остыв, обязательно извинялся. Я еще удивилась тогда: кто тебя так разозлил? Ты редко разговаривал с людьми в таком тоне… Как сейчас со мной, — она горько усмехнулась. — В гневе ты слышишь только себя, признаешь только свою правоту. И тогда ты просто оборвал разговор и приказал ему больше не звонить.
