Раздавленный, выжатый, превращённый в мутную массу виноград перевоплощался и обретал иную форму и содержание. И впрямь, происходило зачатие, словно в материнском чреве, когда из осклизлого сгустка зарождается новая живая материя и по прошествии срока непременно родится дитя.
Это простенькое открытие вдруг притянуло мысли и воображение настолько сильно, что он, словно акушер, переслушал все брюхатые бочки в сарае, потом в винном погребе и точно определил сроки брожения в каждой.
Причём оказалось, один и тот же сок, залитый в бочки в один и тот же день, бродит совершенно по–разному, а значит, другим будет и вино.
То есть в самом деле вся суть крылась во вместилище, в сосуде, вынашивающем оплодотворённое семя!
Вдова застала его сидящим на ступеньках погреба. Волк лежал рядом и откровенно, по–человечески, дремал.
—Вы что тут, заснули? — проворчала грубовато. — Всю ночь колобродили, спать не давали, теперь на ходу дремлете… Иди затопи печь в сарае, выстыло… Привычных уже дымов не было ни у реки из бани, ни над сараем.
—Что же твоя истопница? — с намёком спросил Ражный. — Не пришла сегодня?"
"Всегда добрая и весёлая с утра, вдова на сей раз была чем–то раздосадована, и тут стало ясно, что недовольство её связано с Белой Дивой. Старуха вдруг пышкнула, словно рассерженный медведь, и по хромала в дом.
Заспанные и вялые невесты в это время выходили с полотенцами и рабочими сарафанами на обязательное омовение.
—Вот теперь и мойтесь в холодной бане! — однако же вслед им проворчала вотчинница, видно продолжая некие начатые с утра нравоучения.
Едва Ражный растопил печь виноградным хворостом и вышел за дровами, как Молчун вдруг сорвался с места, серой молнией метнулся к реке и исчез. И только через минуту оттуда послышалось его приглушённое рычание, а затем истошный женский крик.
Первой мыслью было, волк напугал девушек: он как–то насторожённо относился к невестам, может, оттого, что, осмелев, они норовили его погладить, приласкать и даже накормить.
А такой фамильярности малознакомых людей Молчун терпеть не мог. По–особому относился только к Леле: как–то навязчиво обнюхивал её ноги, после чего заслонял путь, смотрел на неё пристально, поджимал хвост и словно ждал чего–то.
Ражный понёсся к бане, и тут навстречу ему вылетели сёстры, насмерть перепуганные и совершенно голые.
—Она Лелу утопила!
—Кто?!
—Дива! Дива утопила! Говорить могла только Арина; Ульяна напоминала живую мраморную
статую.
