Она и представить не могла, что кто-нибудь, кроме Сережи, возьмет ее за руку, погладит по волосам, дотронется до ее плеча. А уж обо всем остальном и не о чем говорить.
– Ну-ну, – комментировала мама, глядя на бледное и измученное лицо дочери. – Продолжай в том же духе. А тебе, между прочим, уже за сорок! Думаешь, кто-то будет ждать, пока ты оклемаешься? Езжай на курорт, в пансионат, наконец! Ходи в музеи, на выставки! Глядишь, и найдешь какого-нибудь дурака. А что, всяко бывает!
Лида хохотала:
– Мам, а может, на кладбище? Чтоб подцепить богатого вдовца? Эх, мама, – вздыхала Лида, – музеи, концерты… В такие места ходят со своими женами.
Или с подругами. И поверь, никому не интересна женщина абсолютно рядовой, заурядной внешности, да к тому же «хорошо за сорок». Оглянись – вокруг не клумбы, райские сады! Такие женщины по Москве ходят – не оторваться! Даже я иногда оглядываюсь – такое бывает? А ты про женщин «хорошо за сорок». Да нет у них шансов, понимаешь? Почти нет! Как, впрочем, и у меня.
Но мама спорила, возражала – каждый кузнец своего счастья. Характер – это судьба, а судьба – это характер. В общем, как ни крути, а Лида оставалась в слабых, робких и нерешительных неудачницах.
«Даже такое ничтожество, как этот Сережа, и тот слинял», – цитата из Ольги Ивановны.
С серого хмурого низкого неба посыпал снежок – не снежок, так, крупа. Мелкая, колючая, рассыпчатая, как пшенка.
«Уф, отстрелялась, – улыбнулась Лида. – Сейчас приеду домой и сварю себе пшенную кашу! Изюм, кажется, есть, сливочное масло тоже.
Разваристую, сладкую размазню, с хорошей горстью изюма и с обязательным последним штрихом – естественно, когда каша уже выключена и, как говорил папа, допревает под крышкой, – так вот, последний штришок – здоровый кусок сливочного масла, который растечется, расплавится, разойдется в горячей каше жирным озерцом, потечет по бокам, по стеночкам, проникнет на самое дно, пропитает, насытит»."
"Так они делали с папой. Папа обожал всякие каши.
Смеялся: «Деревенские корни, Лидка! Щи да каша – пища наша». Какие там «деревенские»! Папа родился в Москве, на Лубянке. Как и бабушка Рита. А дед Андрей был и вправду из деревни. Но приехал в столицу в семнадцать.
«Ой!» – Лида вспомнила: молока, кажется, нет. Не страшно, забежит у дома в «Пятерочку». И, прибавив шагу, она представила любимую «цыплячью» кухню, зеленый абажур, теплые тапки с заячьей мордой и казанок с горячей масленой кашей с изюмом.
