Мать всегда была занята, давая указания, носилась по коридорам, и, завидя ее, все прижимались к стенке: с Ольгой Ивановной вообще шутки плохи, а тут такое дело – в восьмой, одиночной, «блатной» палате лежит ее умирающий муж.
У матери Лида ничего не спрашивала – боялась. Боялась услышать страшную правду. Но по всему ее виду Лиде было понятно, что все очень плохо.
В последние дни Лида из больницы не выходила.
Отец все время спал, мать объясняла это воздействием лекарств. «Ну и забытье, Лида. И слава богу».
– Иди поспи, – коротко бросала она, – на тебя страшно смотреть.
Лида тащилась в ее кабинет, ложилась на диван, мать укрывала ее одеялом, поправляла подушку и приносила горячий сладкий чай и какой-нибудь бутерброд. Потом она присаживалась на край дивана, гладила Лиду по голове, но тут же вскакивала:
– Ну все, мне пора. А ты поспи, Лида. Иначе не выдержишь.
За день до своего ухода отец взял Лиду за руку и, не открывая глаз, прошептал:
– Лидка, Тася, ты помнишь? Не оставляй ее, очень тебя прошу!
– Папа, папочка! Ну что ты? Ты же прекрасно знаешь, что Тася… – И Лида не могла сдержать слез.
Он ушел, когда измученная бессонницей Лида уснула в кабинете матери. Уснула тут же, как провалилась. Проснулась от собственного крика – как будто кто-то толкнул в бок острой пикой. Лида увидела мать и тут же все поняла. Та кивнула. И в эту минуту Лида увидела, как она постарела – за каких-то пару месяцев статная, гордая и уверенная красавица превратилась в пожилую женщину – седые пряди в черных волосах, морщины вдоль рта, потухшие, усталые глаза, дрожащие руки.
Закрыв лицо руками, мама заплакала.
Выходит, любила?
Вечером раздался звонок – Эллочка, жена Бориса, отцовского друга.
После слез и соболезнований Элла осторожно спросила:
– Лидуша, а как быть с Тасей? Ты же понимаешь, что она должна там быть.
– Понимаю, – отозвалась Лида. – Это я понимаю, а все остальное – нет. Я не понимаю, как это сделать…
– Делать ничего не надо, – ответила Элла. – Тася просто придет и… словом, Лида, я уверена, мадам ее не заметит.
– И смутившись, тут же поправилась: – В смысле, Ольга. Да и мы, мы же все будем! А Тася с нами. Ольга ее не знает, а мы толпой, кучкой. Среди нас она и спрячется, мы ее прикроем."
"Эта «мадам» слух резанула – выходит, мать они не просто не любили, а не любили сильно.
Все так и было: на кладбище Тася стояла в сбившейся кучке старинных друзей – съежившаяся, бледная, как полотняная простыня, постаревшая на двадцать лет.
