Ладненькая, крепенькая, как гриб-боровичок, на полноватых, но стройных ножках. Черные глаза, темные кудряшки, забавный курносый нос и – смех. Этот беззаботный, громкий смех его покорил.
Зоя почти никогда не смеялась – во всяком случае, в голос. Зоя насмешливо или надменно улыбалась. Его жена была женщиной обстоятельной, серьезной, задумчивой – прежде, чем скажет слово, сто раз подумает.
Зато та, вторая, лепила не глядя! Искренность, простота? Да нет, просто глупость.
Жена обо всем узнала, найдя в комоде детские вещи.
Плохо он спрятал, поспешил, шпион из него еще тот.
Покормив его ужином – все, как всегда, красиво и вкусно, а по-другому у нее не бывает, – села напротив, предъявив аккуратно сложенную горку детской одежды:
– Не хочешь объяснить, что это?
Он растерялся. Поперхнулся. Застыл с ложкой в руке. Испуганно моргая, откашлялся. И глупо выдавил:
– Вещи.
Жена усмехнулась:
– Да что ты? В жизни бы не догадалась! Неужели?
Опустив глаза, он молчал. Нет, можно было что-то придумать, соврать.
Например, подарок для новосибирской родни – у двоюродного брата родилась дочь, ты что, забыла? – или купил кому-то из сотрудников.
Но врать он не стал – смешно. Подарки для родни или сослуживцев в комоде не прячут.
– Вещи, – повторил он, не узнавая своего голоса, – вещи для… моей дочки. – И добавил: – Прости.
Зоя молчала. Он поднял глаза, заставив себя на нее посмотреть.
Она застыла. Застыла, закаменела, заледенела.
– Прости, – повторил он, – так получилось.
Жена ничего не ответила, поднялась:
– Все, ты поел? Могу убирать со стола?
– Да, конечно, большое спасибо!"
"– Ну и тебе большое спасибо, – ответила она и принялась собирать со стола.
Он ничего не ответил – а что тут ответишь?
Зоя молчала две недели – молча накрывала на стол, молча убирала посуду. Ни одного вопроса, ни одного! Первым не выдержал он. Бухнувшись на колени, завыл. И снова «прости» и «так получилось», и «ты же знаешь, как я мечтал о ребенке», и «да, я последняя сволочь и прощения мне нет».
Что-то еще, пустое, донельзя банальное, унизительное для него и для нее.
Он целовал ей руки, зарывался лицом в колени, теребил край халата и снова плакал, каялся, молил о прощении. Но Зоя молчала.
Потом как очнулась. Стряхнув его руки, отмахнулась, как от назойливой мухи, поморщилась:
– Все, хватит! Хватит! Я тебя умоляю, давай закончим, это невыносимо! Да встань ты, бога ради! – И, резко поднявшись, направилась к двери. Обернулась.
