У Веры в комнате, на серванте, стояла большая и очень красивая кукла – кудрявая блондинка с огромными пластмассовыми ресницами. Не кукла – красавица! А какое было на ней платье: розовое, в пене белоснежных кружев. И розовый бантик в волосах. И туфельки, тоже розовые, блестящие, с маленьким золотым бантиком.
Саше снилась эта красавица. Как-то шепнула отцу:
– Пап, можно? Ну хотя бы потрогать? Всего на минуту, пожалуйста!
Вздохнув, отец покачал головой:
– Нельзя, Сашенька, нельзя. Кукла эта Танечкина, Вериной дочки.
Ну в общем, ты поняла.
– Я на минуту, – настаивала Саша, – ну попроси тетю Веру!
– Нет, – резко ответил отец. – Странная ты. Несообразительная. Черствая какая-то. В мать.
И Саша расплакалась. Как же было обидно! Даже не за то, что куклу не дали, хотя и это было обидно. Самыми обидными были слова отца: «несообразительная», «странная». И в чем ее странность? Подумаешь, кукла! Но самое обидное: «Черствая, в мать».
В Москву возвращались в полном молчании. Отец был задумчив, а Саша обижена.
Конечно, спустя годы поняла – умершая девочка, скорбная память.
И все же жестокость и глупость – сказать такое десятилетнему ребенку. Еще одна зарубочка на сердце, сколько их там? Не сосчитать.
Так вот, отец оставался с ночевкой. Мать бегала из кухни в ванную, из ванной в комнату, носила чай, рассыпала конфеты, роняла ложки и громко смеялась.
Отец смотрел телевизор или утыкался в газету.
Сашу укладывали спать, а спать не хотелось – зажмурив глаза, она делала вид, что уснула. Нет, она очень старалась и вправду очень хотела уснуть.
Но почему-то не получалось.
Мать то и дело подходила к ее кровати и, наклоняясь, спрашивала одно и то же:
– Саша, ты спишь?
Затаив дыхание, Саша молчала.
– Спит, – облегченно выдыхала мать и радостно добавляла: – Ну и мы будем укладываться!
Укладывались. Диван предательски скрипел, жалобно ныли пружины. Мать снова хихикала, что-то шептала, а отец вздыхал и кряхтел:
– Валя, потише. Вдруг она не уснула?
– Да спит она, спит! – отмахивалась мать. – Спит, я тебе говорю.
Саша зажимала уши и еще крепче, словно это могло помочь, зажмуривала глаза. Но их шепот, и вздохи, и кряхтенье, и скрип дивана, и материны охи и ахи были слышны.
Как она ненавидела дни, когда отец у них оставался! Мало что понимала, а ненавидела!
Утром веселая, бодрая и какая-то полупьяная мать снова носилась из комнаты в кухню, таская сковородки с яичницей и подгоревшими блинами, обязательно обжигаясь горячим чайником и снова роняя ложки и вилки.
