— Я так хочу почувствовать это… еще разок!
— Почувствовать что?
— Твой язык у себя во рту! — всхлипнула она, извиваясь, когда Марат принялся вновь играть ее сосками. — Твои руки на моем теле. Твои пальцы на моей… у меня…
— Где? — плотоядно оскалился, прекрасно зная ответ. — Скажи, где должны быть мои пальцы? Придется озвучить это, милая! Придется озвучить!
Юля зажмурилась, покраснев как помидор. От смущения у нее горели даже уши. И все же, распахнув веки, она произнесла одними губами:
— Между ног… у меня в трусах… как тогда, помнишь?
— Такое разве забудешь? — отозвался он гортанно.
Сипло.
А после, практически пожирая девчонку голодным взглядом, Каримов опять подхватил ее на руки — растрепанную, полуголую — и уверенно зашагал в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Ибо собирался хорошенько оттрахать свою мелкую сучку исключительно в своей спальне. На своей кровати. Попова времени даром не теряла. Пока они шли, тоже задрала его джемпер до уровня подмышек, пытаясь снять. Не получалось. Но когда они оказались в спальне, и Марат осторожно поставил ее на пол, девушка настойчиво стянула с него кофту.
От брюк он избавился самостоятельно.
И затем уже с Юли окончательно содрал платье и лифчик. Малышка осталась в одних лишь капроновых колготках. И это дико его возбуждало. Дико.
Оттеснив Попову к кровати, он повалил ее на матрас и навалился сверху.
Их поцелуи становились все более нетерпеливыми. Собственническими. Жадными. Они впивались в губы друг друга так одичало, что иногда даже зубами сталкивались.
Ощущение их почти обнаженных разгоряченных тел, соприкасающихся друг с другом, было чем-то запредельным. Временами кожу жалило точно разрядами статического электричества, но Марату всего этого было мало. В какой-то момент, окончательно одурев от сладости своей девочки, он накрыл рукой ее лобок. А в следующую секунду безжалостно разодрал черный капрон, проделав огромную дыру в стратегически важном месте. Между ним и ее плотью осталась последняя преграда — кружевные трусики. Юля напряженно охнула, когда Каримов сдвинул в сторону и их.
— Тише, пташечка! — успокоил изменившимся до неузнаваемости голосом, будучи не в силах отвести взгляд от совсем юных нежно-розовых складочек и аккуратных гладковыбритых губок, блестящих от смазки. — Иди ко мне!
Она явно с большим трудом улавливала смысл его слов. Чего греха таить? Марат тоже себя уже не контролировал. Но прекрасно знал, чего хочет.
А хотел он ее! Хотел так сильно, что в паху ныло, и разум затмевало.
