Я мог предположить, каким представлялся бы наш дом обычному человеку.
– Ни гробов, ни черепов, сваленных в кучи по углам. По-моему, даже паутины нет… ты, наверное, страшно разочарована.
На мою шутку она не обратила внимания.
– Так светло… и просторно.
– Это место, где нам незачем прятаться.
Пока я сосредоточился на ней, песня, которую я играл, вернулась к изначальному звучанию. Я опомнился только в середине самого тоскливого фрагмента, где очевидная истина становится неизбежной: Белла уже совершенство. Любое вмешательство моего мира станет трагедией.
Спасать песню было уже слишком поздно. Я дал ей завершиться, как раньше, глубокой скорбью.
Порой так легко верилось, что мы с Беллой созданы друг для друга. В те моменты, когда импульсивность брала верх и все давалось естественно, я… мог в это поверить. Но стоило мне взглянуть на ситуацию с точки зрения логики, не позволяя эмоциям возобладать над рассудком, становилось ясно, что я способен лишь причинить Белле вред.
– Спасибо… – прошептала она.
В глазах у нее стояли слезы. Она быстро смахнула их ладонью.
Уже во второй раз я видел, как Белла плачет. В первый раз я обидел ее. Не нарочно, но все-таки обидел – причинил ей боль, подразумевая, что нам никогда не быть вместе.
Теперь же она плакала потому, что музыка, которую я сочинил, растрогала ее. Слезы были вызваны удовольствием. Я задумался, насколько ей понятен бессловесный язык мелодии.
Одна слезинка все еще блестела в уголке ее левого глаза, переливалась в ярко освещенной комнате.
Крохотная, чистая частица Беллы, эфемерный бриллиант. Повинуясь некоему странному инстинкту, я протянул руку и подхватил слезинку на кончик пальца. На моей коже капелька приобрела округлость, засверкала от движения руки. Я быстро поднес палец к языку, пробуя на вкус ее слезу, вбирая в себя эту малую толику Беллы.
Карлайл потратил много лет на попытки понять, как устроено наше бессмертное тело; задача была трудной, руководствоваться приходилось главным образом наблюдениями и предположениями.
Среди материала для анатомических исследований трупы вампиров не значились.
Наиболее убедительной из его теорий устройства нашего организма выглядела та, согласно которой он должен был обладать микропористостью. Несмотря на то что мы способны проглотить что угодно, наше тело усваивает только кровь. Эта кровь всасывается в мышцы и служит для них топливом. Когда запасы этого топлива истощаются, наша жажда усиливается, побуждая нас пополнять запасы.
