– Мне хочется побыть с тобой еще.
Слово «побыть» как будто вдруг стало тяжелее обычного.
– А мне нельзя к тебе? – осторожно спросил я.
Она моргнула раз, другой, явно застигнутая врасплох.
– Ты хочешь?
– Да, если можно.
Интересно, считает ли она, что я должен услышать недвусмысленное приглашение, чтобы войти в дом? При этой мысли я улыбнулся, потом нахмурился в приступе угрызений совести. Обязательно надо выложить ей всю правду. В очередной раз. Но как подступиться к такому постыдному признанию?
Этими мыслями я терзался, пока выходил из машины и распахивал дверцу перед ней.
– Совсем как человек, – прокомментировала она.
– Да, кое-что вспоминается.
Вместе мы прошли с человеческой скоростью через тенистый тихий двор, будто в этом и не было ничего особенного. На ходу Белла поглядывала на меня и едва заметно улыбалась. Когда мы проходили мимо тайника, я поднял руку, достал из него ключ от дома и открыл перед ней дверь. Она смутилась, заглядывая в темную прихожую.
– Дверь была не заперта? – спросила она.
– Нет, я открыл ее ключом из-под карниза.
Пока я клал ключ на прежнее место, она включила лампу на веранде. Потом повернулась ко мне, и при желтом свете на ее лицо легли резкие тени, она приподняла брови, глядя на меня. Я понял, что она пытается выглядеть строго, но уголки ее губ подрагивали – она сдерживала улыбку.
– Мне было любопытно узнать о тебе, – признался я.
– Ты за мной шпионил?
Несмотря на отсутствие повода для шуток, голос ее звучал так, будто она сейчас рассмеется.
Надо было сразу во всем сознаться, но я решил подыграть ей и отозвался в тон:
– А чем еще заняться здесь ночью?
Ошибочный, трусливый выбор. Она услышала только шутку, но не признание. Странно было вновь осознать, что поводов для опасений еще множество, хотя угроза главного из кошмаров уже устранена. Разумеется, это лишь моя вина, мои поступки, которым нет оправданий.
Она слегка покачала головой, потом жестом предложила мне войти. Я прошел мимо нее в коридор, включая по пути свет, чтобы ей не пришлось спотыкаться в потемках.
Усевшись к столу в тесной кухне, я огляделся, изучая помещение в тех ракурсах, с которых не мог увидеть его, когда смотрел в окно снаружи. Кухня была опрятной и теплой, веселой от ярко-желтой краски – трогательной, пусть и неудачной попытки изобразить солнечный свет. Все здесь пахло Беллой, и хотя это должно было причинять мне боль, я обнаружил, что запах, как ни странно, доставляет мне удовольствие. Мазохизм, не иначе.
