Я снова взглянул на солнце, усматривая в его медленном снижении некий намек на то, что наше время подходит к концу.
– Так что… – снова начал я, – Джаспер не уверен, что вообще когда-нибудь встретит того, кто окажется таким же… притягательным для него, как ты для меня. Значит, еще не встречал. Эмметт пробыл в завязке, если так можно выразиться, гораздо дольше, и он меня понял. С ним такое случалось дважды, один раз тяга была сильнее, второй – слабее.
Наконец я решился посмотреть ей в глаза. Она слегка прищурилась и глядела на меня не отрываясь.
– А с тобой? – спросила она.
Над ответом думать не понадобилось, дать его было легко:
– Никогда.
Над этим словом она, казалось, размышляла слишком долго. Хотелось бы мне знать, что оно означает для нее. Потом ее лицо стало чуть менее напряженным.
– И что же сделал Эмметт? – спросила она тоном светской беседы.
Как будто я рассказывал ей волшебные сказки из некой книги, как будто добро всегда побеждало, и хотя порой путь становился темным и трудным, никакому истинному злу или неисправимой жестокости просто не позволяли свершиться.
Как же я мог рассказать ей про те две невинные жертвы? Про людей со своими надеждами и опасениями, родными и друзьями, которые их любили, про несовершенных существ, заслуживающих тем не менее шанса стать лучше, хотя бы попытаться. Про мужчину и женщину, имена которых теперь высечены на простых надгробиях никому не известных кладбищ.
Изменилось бы мнение Беллы о нас к лучшему или к худшему, если бы она узнала, что Карлайл требовал нашего присутствия на таких похоронах? Не только этих двоих, но и каждой жертвы наших ошибок и промахов.
Оправдывало ли нас хоть немного то, что мы слушали речи тех, кто знал умерших лучше всех и рассказывал об их прерванной жизни? И мы своими глазами видели слезы и боль? Денежная помощь, которую мы оказывали анонимно, чтобы родные погибших избежали лишних физических страданий, теперь, по прошествии времени, казалась вопиющей бестактностью. Безнадежно слабым утешением.
Она перестала ждать ответа.
– Кажется, знаю.
Ее лицо стало скорбным. Неужели она осудила Эмметта после того, как проявила столько милосердия ко мне? Его преступления, хотя их было гораздо больше двух, общим счетом уступали моим. Больно было думать, что теперь она относится к нему хуже, чем прежде. На ее отношение повлияли особенности этих двух жертв?
– Даже самый сильный может сорваться, разве не так? – нерешительно напомнил я.
Можно ли простить такое?
Видимо, нет.
