Прежде оно не чувствовало себя настолько живым. Хоть качество этой крови оставляло желать много лучшего – организм моей первой жертвы был до отказа напичкан едкими наркотиками, – обычная пища показалась по сравнению с этой кровью водой из сточной канавы. И все же… мыслями я оставался чуть в стороне от удовлетворения желаний тела. Потому не мог не замечать всю мерзость происходящего. И постоянно помнил о том, как воспримет мой выбор Карлайл.
Мне казалось, эти сомнения рассеются. Я выискивал худших среди злодеев, тех, которые заботились о чистоте своего тела, если не рук, и упивался более качественной кровью.
Мысленно я вел подсчеты жизней, которые спас, действуя как судья, присяжные и палач в одном лице. И даже когда наградой за убийство мне было спасение всего одного человека, следующей жертвы в списке, разве это не лучше, чем если бы я позволил хищнику в человеческом обличье продолжать разбойничать?
Прошли годы, прежде чем я сдался. Я так и не понял толком, почему кровь не стала для меня увенчанием жизни, кульминацией экстаза, в чем была убеждена Шивон, почему я продолжал скучать по Карлайлу и Эсме сильнее, чем радовался свободе, почему с каждым новым убийством на меня словно падал груз, и так до тех пор, пока скопившаяся тяжесть чуть не искалечила меня.
За годы, прошедшие после возвращения к Карлайлу и Эсме и долгой борьбы за восстановление утраченного умения владеть собой, я пришел к выводу: если Шивон и впрямь не знала ничего выше зова крови, то я был рожден для лучшей участи.
И теперь слова, которые когда-то не давали мне покоя, вели и направляли, с удивительной силой вернулись ко мне.
«Величайшая радость в этой жизни»."
"Сомнений не осталось. Теперь я знал, что означают эти слова. Величайшая радость моей жизни – это хрупкая, отважная, добрая, проницательная девушка, так мирно спящая рядом. Белла. Самая большая из радостей, какие только может предложить мне эта жизнь, и самая страшная боль – когда эта радость будет утрачена.
В кармане рубашки беззвучно завибрировал мобильник.
Я достал его, взглянул на номер и приложил к уху.
– Я вижу, что ты сейчас не можешь говорить, – тихо произнесла Элис, – но мне казалось, ты должен знать: теперь уже восемьдесят к двадцати. Не знаю, что ты там делаешь, но продолжай в том же духе. – И она отключилась.
Разумеется, я просто не мог поверить ей на слово, не читая ее мысли, и она об этом знала. Она вполне могла соврать мне по телефону. Но я все равно воодушевился.
