Скованные льдом руки ныли от желания разорвать гада, стереть его в порошок, изувечить так, чтобы его вовек не опознали.
Но для этого пришлось бы оставить ее здесь одну, темной ночью и без защиты.
В голове вертелись образы времен моей охоты, те самые, которые я предпочел бы забыть. Особенно сейчас, когда жажда убивать заметно превосходила по силе любой охотничий импульс, какой я когда-либо ощущал.
Этот человек, эта ходячая мерзость, был еще не самым плохим в своем роде, хотя расставить зло по порядку в зависимости от его силы – непростая задача.
И все же наихудшее из зол я до сих пор помнил. Никаких сомнений не возникало в том, что он заслужил этот титул.
Большинство людей, на которых я охотился в те времена, когда считал себя судьей, присяжным и палачом в одном лице, чувствовали хотя бы подобие раскаяния или страх, что их поймают. Многие пристрастились к спиртному или наркотикам, чтобы заглушить голос совести или тревоги. Другие абстрагировались, отделили часть своей личности и жили как два человека в одном – светлая и темная сторона.
Но самого худшего и гнусного из уродов, какого я когда-либо встречал, совесть не мучила никогда.
Больше мне ни разу не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь настолько же безоговорочно принял свою темную сторону – и упивался ею. Ему доставлял невыразимое наслаждение мир, который он создал, – мир беспомощных жертв с их воплями мучительной боли. Боль и была целью всех его стремлений, и он научился мастерски вызывать или длить ее.
Я твердо придерживался своих принципов, строго следил, чтобы оправданной была вся кровь, на которую я претендовал.
Но не в том случае. Если бы я позволил ему умереть быстро, это означало бы, что он легко отделался.
В тот раз я подступил к черте ближе, чем когда-либо. И все же я убил его быстро и умело, как убивал других.
Но все сложилось бы иначе, если бы две из его жертв не обнаружились в его подвале ужасов, когда я нашел его. Две молодые женщины, уже получившие серьезные повреждения. Хотя я доставил обеих в больницу так быстро, как только мог, выжила лишь одна.
Мне было некогда пить у него кровь. Но это не имело значения. Слишком много других заслуживало смерти.
Таких, как этот Лэнни. Да, он тоже дикарь, но уж точно не хуже того, который мне отчетливо помнился. Почему же тогда мне настоятельно необходимо сделать так, чтобы он мучился как можно дольше?
Но сначала…
– Белла! – сквозь зубы выговорил я.
– Да? – все еще сипло ответила она. И прокашлялась.
