— Да ладно, ты ж из бани, так и простыть недолго, — Федор усмехнулся добродушно и, словно прочитав лавровские мысли, сказал: — Ты не думай, так-то у нас застолье и баня в обязательную программу не входят. Просто мальцы ваши уж очень моей Марье в душу запали. Свои-то дети выросли, живут далеко, внуков не чаще раза в год видим. Вот она и раскисла малость. Сразу ж видно, что вы люди хорошие. Вон, сироту привечаете. Так что вас уважить, все равно что ангела поцеловать.
Марья Алексеевна увела в баню Лилю, и Лавров моментально расстроился.
В ее отсутствие он чувствовал себя так, как будто у него отрезали ногу или руку. Высушив у печки голову (нет, надо подстричься, негоже в таком виде перед Лилей выхаживать), он оделся и вышел на улицу, чтобы все-таки помочь Федору с шашлыком. Мальчишки увлеченно смотрели какое-то кино по телевизору, им он был сейчас совершенно не нужен.
Угли раскалились докрасна, поднимающегося над решеткой жара было в аккурат достаточно для того, чтобы мясо быстро пожарилось и не высохло.
Федор ловко управлялся с шампурами, Лавров действительно был ему совершенно не нужен и, чтобы не путаться под ногами, он сбежал с крыльца. Ноги сами привели его к бане, за дверью которой слышалось оживленное шебуршание. Не отдавая себе отчет, что он подслушивает, Лавров замедлил шаг и навострил уши. Дверь открылась, чуть не стукнув его по носу, и на пороге появилась распаренная и счастливая Лиля.
— Боже мой, как хорошо, — воскликнула она, блаженно улыбаясь. — Я с детства помню, что этот момент, когда из жаркой бани выходишь на улицу, он самый лучший.
Просто чудо, как хорошо. — Она подняла руки, будто пытаясь обнять воздух, Лаврова и всю картинку вокруг. — Я так есть хочу, Сергей, вы бы только знали. Барана бы съела, честное слово. А вы?
Он сделал шаг, всего один лишь шаг, разделяющий их, прижал ее к себе, обхватив руками так, словно хотел вобрать ее в себя. Всю целиком. Лиля слабо пискнула и прижалась щекой к его свитеру под распахнутой кожаной курткой.
— Я боюсь, — пожаловался Лавров. Почему-то ему было совсем не стыдно жаловаться."
"— Меня? — деловито уточнила она и, задрав голову, уставилась ему в лицо невообразимыми бездонными глазами, в которых отражалось небо.
— Скорее себя, — признался он. — Я уже забыл, как все это делается. У меня так давно никого не было, что я все время боюсь сказать или сделать что-нибудь не то. Что-то такое, что отвернет тебя от меня. И я уже не смогу тебя вернуть.
