Да нет, не обстоятельства… Агеев и Петровский — вот как зовут эти «обстоятельства»!
Из-за Агеева я замочил Дрына. И этого бомжа. И к «дури» пристрастился из-за него. А сижу здесь из-за Петровского, потому что он крутит мое дело и в любой момент может спустить на меня ментов. Скажет: «Фас!» — и сотни их, в форме и в штатском, бросятся по моим следам. Где можно от них спрятаться? Только здесь.
Потому я здесь и сижу. И мне сейчас хорошо, честно. Хорошо оттого, что два или три дня назад, когда я смотрел в чердачное окно и мечтал, чтобы Валерия вышла из подъезда, только чтобы увидеть ее, ничего больше — в это время они с Петровским, возможно, вместе мылись под душем, целовались там, и он дотрагивался до нее, этот скот; а сейчас я сижу рядом с ней в гостиной, вижу тюрбан из полотенца на ее голове, вижу розовые пятки и маленькие пальцы на ее ногах — а Петровский ни хрена не видит, он трубит и не может дотрубиться, потому что я не разрешаю ей поднимать трубку.
Теперь она моя. Она уже изменила ему со мной. Изменила телом и не один раз, изменяет душой при каждом его трубном зове, на который она не откликается.
Это совсем немного, но я за многим и не гонюсь.
— Наверное, замкнуло у парня, — говорю.
— У кого?
Даже голову не повернула от телевизора.
— У Петровского. Эти сексоты, они все такие: если им чего-то захочется, так не успокоятся, пока провода на станции не перегорят.
Сидит, смотрит. Долго молчала, но потом не выдержала.
— Кто такие сексоты? — спрашивает. — На что ты все время намекаешь?
— Ну, дорогая… Я не намекаю.
Я прямо говорю: твой Петровский — подлый стукач.
Не смотри, что он худой и скромный, он еще четыре года назад пас девчонок в «Интуристе», этих жаб, которые с турками и пакистанцами крутятся. Он улыбался им, угощал токайским, затем снимал, раскладывал, скальпировал, выворачивал наизнанку, проверял на верность Отчизне. А потом сдавал в Комитет. Он мою однокурсницу, Цигулеву, тоже сдал — хоть она и стерва была порядочная. Дрянь, одним словом, каких мало. Но Петровский к ней домой приходил с цветами, скромно переминался с ноги на ногу, пузыри носом пускал.
Он такой.
Чувствую, глубоко ей наплевать стало на этот мультик, может, она вообще с закрытыми глазами перед телевизором сидит, плачет, — но ко мне не поворачивается.
— Врешь ты все. Врешь. Ты меня долго будешь мучить?
Я улыбнулся во весь рот, чтобы она даже спиной почувствовала, до какой степени мне на все плевать, и сказал:
— Вру. Конечно, вру. Я с самого детства всем вру.
