Да еще так это повернет, что любая публика поверит!
— Э, нет, — не соглашался Илларион, — уж я-то довольно пожил и хорошо различаю, где попавший в беду друг, а где Иуда…
* * *Отца Иллариона и Акимушку отпустили на третий день — как только Московская епархия ответила на запрос особого отдела и подтвердила личность настоятеля.
Меньше всего вопросов у контрразведки возникло к Ивану Сермягину. С ним все было ясно: позиции под Смоленском покинул, выполняя приказ; в бою получил пулевое ранение в ногу, из-за которого отстал и потерял много крови; на оккупированной территории контактов с противником не имел.
С передовой, куда был доставлен из оккупированного Смоленска гражданскими беженцами, отправлен в ближайший военный госпиталь.
Тяжелее других пришлось Якову Чернову. По сути, его история выглядела правдивой, но для властей и карательных служб люди без документов и с сомнительной биографией во все времена выглядели потенциальными предателями. После трех дней допросов цыгана Якова отправили в спецлагерь, где проходили проверку военнопленные и окруженцы.
Война закружила, разбросала этих людей по разным уголкам большой страны.
Отец Илларион с Акимом после освобождения подались в Москву. Получив в епархии новое назначение, осели в Челобитьеве.
Иван Сермягин поначалу лечился в госпитале под Вязьмой. Однако после начавшегося немецкого наступления в октябре сорок первого его, как и многих других раненых, отправили в эвакогоспиталь, расположенный глубоко в тылу.
Яков пробыл в спецлагере около года.
Выйдя на свободу, он продолжил поиски своей семьи и бежавшего из Смоленска табора. Помогли слухи и добрые люди — табор он отыскал в двухстах километрах восточнее Москвы, у муромских болот. А вот следов семьи так и не нашел. Молодая жена Богдана и две славные дочурки словно канули в воду…
Москва
Август 1945 года
Легковых служебных автомобилей, как назло, в наличии не оказалось. Пришлось загружаться в старенький автобус и трястись в сторону московской окраины.
— Давай, Федор Пантелеевич! Разгони свою колымагу! — стоял рядом с водителем Егоров.
— Человек хороший в опасности и дело важное выгорает!
— Стараюсь, Вася, стараюсь, — крутил баранку пожилой водитель. И высунувшись в открытое окно, прикрикивал: — Ну, куда прешь под колеса?! Али не видишь, по срочному еду!..
Он выжимал из двигателя все, на что тот был способен. Когда автобус подрулил к южным воротам больничного городка, из-под капота уже вырывались клубы пара.
