Вскоре мать сошлась с мужчиной, но нервная и плаксивая дочка мешала новому счастью. И Танечку отвезли в деревню к тетке.
Тетку мать обманула, сказала, что на лето, на пару месяцев, но так и не вернулась за дочкой.
До двенадцати лет Таня воспитывалась в деревне. Жили скудно, плохо: картошка да капуста, если кто из соседей пожалеет – нальет банку молока. Молоко с черной горбушкой – главное лакомство. А уж если была белая булка и банка варенья, тогда просто праздник.
Одинокая тетка была невредной, но бестолковой и бесхозяйственной.
Любила собрать подружек и крепко поддать. Пьянела быстро и тут же начинала жаловаться на жизнь – дескать, досталось ей по самое не балуйся: привезла стерва-сеструха девку и бросила, расти как умеешь, теть Дунь! Живите как сможете. Тетка плакала пьяными слезами и поносила Танину мать. Подружки сочувствовали. А Таня от обиды ревела – неужели она обуза? Неужели тягость, тяжелая ноша и страшный крест? Разве она не помогает тетке, не моет полы, не варит суп, не подает чай, когда та болеет, не бегает в магазин и в аптечный киоск, не копает картошку? Неужели она такое невыносимое бремя для тети Дуни? И учится почти на «отлично», и вязать научилась, и шить! И картошку жарит вкуснее Дуни.
Дуня-то безрукая, ничего не умеет. Это не Танькины слова, так говорят бабы в деревне.
Когда Тане исполнилось четырнадцать, Дуня вышла замуж. Вернее, привела в дом сожителя, которого подобрала на автобусной остановке.
Это был мужик неопределенного возраста, испитой, высохший, с мутным, не фокусирующимся взглядом – наверняка бомж со стажем, давно не надеющийся на свою счастливую звезду – неужели даже такой, как он, может быть кому-то нужен? Оказалось, что нужен.
Дуня ожила, захлопотала, забегала. Отмыла Виталика в бане, постригла, залечила ссадины и синяки, купила новую одежду. Дунина жизнь наполнилась смыслом.
Помолодевшая, она громко смеялась и на лавочных посиделках с бабами без конца повторяла «мой, мой»: «мой срубил старую яблоню», «мой окопал картоху», «мой попросил блинов».
Бабы все понимали – замуж Дуня так и не сходила, любовь не понюхала – так, все между делом, на сеновале или в сенях. Дурная баба, пустая, но не вредная, не обидчивая и добрая, сама нищая, а последним куском поделится. Да и девку чужую в детдом не сдала, пожалела. А ведь могла, и кто бы ее осудил? Вся семья была бестолковая, мать еще и безрукая, Дунька в нее. Отец слабый, пил да плакал. Сестра-кукушка.
