— Рома, — рычу сквозь зубы, едва сдерживая смех.
Он отворачивается.
Задрав футболку, отстегиваю чашечку лифа и даю грудь сыну. Саша тут же начинает жадно сосать молоко, а я, делать нечего — рассматриваю рельефную спину его отца. Четко выраженные трапециевидные мышцы придают ей мощный вид, а те, что по бокам — V-образный силуэт и визуально делают талию и бедра узкими.
Черт.
Погладив Сашеньку по голове и чмокнув ароматную макушку, снова смотрю на Березовского.
Видимо, кормление вкупе с сексуальным возбуждением устраивает мощный прилив женских гормонов, и я чувствую, как мое сердце бьется о ребра все чаще и громче, а внизу живота вспыхивает неистовой силы пожар.
Немного подумав, перекладываю спящего сына к стенке, чтобы Березовский случайно не задел его ночью локтем, так как спать с младенцем он не привык. Лямку на лифчике не застегиваю, чтобы, если Саша заплачет, еще раз покормить.
За спиной слышится неясное шевеление.
Я задерживаю дыхание и очухиваюсь только когда, горячая, мужская рука накрывает мой живот поверх футболки.
— Наташка моя, — хрипит Рома, лаская дыханием ушную раковину. — Девочка моя любимая!..
На удивление пахнет от него зубной пастой, а не перегаром. Мята перебивает алкоголь. И мягкие касания мне все так же приятны. Наивно было бы полагать, что это изменится.
— Рома, — шепчу, облизывая вмиг пересохшие губы. — Хватит. Ай, — вскрикиваю, ладонь ныряет под футболку. — Не трогай, я.… не в форме. Толстая.
— Дурочка моя, — шепчет он ласково, пробираясь выше. — Еще в какой форме.
У меня хуй стоит колом весь вечер.
— Боже. Заткнись, — ахаю, слабо подаваясь назад.
Беременность и роды изменили мое тело. Я сама пока к нему привыкаю, но, что ни говори, а такая мужская реакция Ромы мне приятна.
— Самая сексуальная моя малышка, — продолжает нашептывать змей искуситель, лаская мочку уха. — Хочу тебя трахнуть…
Кровь приливает к щекам.
— Рома, нам нельзя.
— Нам всё можно, — хрипит, прижимая мои бедра к своему паху.
— Мне.… нельзя, — мотаю головой. — Я еще не была у врача.
— А-а-а-а, — он разочарованно выдыхает мне в ухо.
— Блядь!
Его искреннее негодование вызывает у меня улыбку, которая тут же стекает с пылающего от стыда лица.
— Я только потрогаю, Наташ.
Не дожидаясь отмашки, он тягуче — сладко сжимает налитые груди по очереди и пощипывает возбужденные соски, а затем его ладонь отправляется ниже и ныряет под резинку трусов.
— Ро-ма, — всхлипываю, сдавливая руку бедрами.
— Разведи ножки, Наташ. Давай же.… Я хочу сделать тебе хорошо.
