С некоторым приветом, но хорошим. Я перебрал в голове все варианты, как и ты, вероятно, и пришел к выводу, что лучшего нам не придумать. Ведь так?
Я хмурюсь.
Да, это лучший вариант из всех возможных. Я это понимаю, но уверен ли в себе Глеб?
— И мы оба будем рядом с Любой и Яриком, — Глеб убирает локон с моего лба. — И нет, Нина, не для того, чтобы проникнуться привязанностью к ребенку, а чтобы поддержать друзей. И еще, чтобы тебя там не переклинило. А тебя ведь может переклинить, да?
— Я не хочу его брать себе… нет…
— Тогда к чему такие разговоры? — цепко вглядывается в глаза.
— Он мне не нужен и не был нужен, Нин. Я в этом не лгу.
— Я верю.
— Ну, вот и выходит, что нам он не нужен, но нужен Ярику и Любе, — касается подбородка. — Что ты себя поедом ешь? Я могу повторить все, что до этого говорил, Нина. мое мнение не изменилось. Да, мы с тобой влипли в сложную ситуацию и вместе из нее выходим… Или у тебя нет ко мне доверия?
— Дело не в этом… — отворачиваюсь. — Продажа ребенка… Некрасивая ситуация.
— Лучше Надежде оставить?
— Нет! — охаю я и вновь смотрю на Глеба.
— Ты его забрать хочешь?
— Нет.
— Ты хочешь его смерти?
— Что? Нет, — я медленно выдыхаю. — Я понимаю, почему ты сейчас так сказал… Закрываю глаза, я бы хотела вернуться в тот день и не отпускать тебя одного.
— Это реально? — тихо и спокойно спрашивает Глеб.
— Нет.
— Тогда нам придется жить в тех реалиях, которые есть.
Глеб замолкает, мягким рывком привлекает к себе и обнимает. Закрываю глаза:
— Ты не отказалась от меня, Нина.
— Нет, — закрываю глаза. — Не отказалась. Но…
— Мысли всякие бродят?
— Бродят. Дурацкие. Липкие.
— Ты рассказывай мне о них, — Глеб целует меня в висок.
— Вот прям обо всех?
— Да.
— Ты злиться будешь, — вздыхаю я. — Раздражаться.
— Меня злишь не ты, а то, что я тоже не могу вернуться в прошлое и все изменить, — шепчет Глеб. — Меня злит, что ты нервничаешь, а по сути я ничего не могу сделать.
— Ты можешь говорить со мной, — сжимаю его ладонь. — Вот сейчас говорим и мысли другими становятся.
Хорошими. Мы не потеряли друг друга, доверились, не испугались…
— Говорить могу, — прижимается щекой к виску.
— Да, говорить, — отстраняюсь и заглядываю в его лицо. — И тогда, когда тебе страшно. Тебе, Глеб. Все началось с этого. С того, что тебе стало страшно и ты ничего не сказал.
— Солгласен, — тяжело вздыхает он. — С такой же… — он осекается и через секунду продолжает с улыбкой, — герлфренд ничего нестрашно.
