А может, просто освещение такое неяркое было, – может, здесь всегда так. Никто не разговаривал – стояла тревожная тишина. Друг на друга никто не смотрел – все как сомнамбулы, уставились на дверь в кабинет Берии. В нее вызванные товарищи входили, а назад не выходили, что многих напрягало. Волошин знал, что там имеется другой выход, и не особо волновался. Его вообще в силу характера сложно было напрячь.
Периодически раздавался звонок. Один из офицеров вставал и заходил в кабинет. Вернувшись, он называл фамилию и широким жестом приглашал в гости к Лаврентию Павловичу.
Когда дошла очередь до Волошина, он поднялся, сосредоточился и, сделав глубокий вздох, вошел в кабинет.
В торце длинного стола сидел человек в пенсне. Волошин отдал честь и представился.
– Подойдите ближе, товарищ майор, – услышал он вкрадчивый голос.
Волошин подошел и молча выложил на стол две магнитофонные пленки. Берия кивнул, пододвинул их к себе и убрал в ящик стола.
– Разрешите идти? – спросил Волошин.
– Идите, – сказал Берия.
– Если понадобятся разъяснения, то я вас вызову.
Он указал на дверь позади себя и нажал кнопку звонка.
Когда Волошин вышел на улицу, из серого неба сыпал мелкий дождь. Дворники сметали с асфальта желтые листья. Валерий потряс плечами, взбодрился и зашагал через площадь на улицу Двадцать пятого октября, бывшую Никольскую. Там он зашел в ресторан «Славянский базар» и заказал бутылку водки, жареную рыбу и соленые огурцы. Казалось, что с души у него свалился огромный камень и покатился куда-то вниз, в небытие.
Ему было хорошо.
Эпилог
В одиночной камере Сухановской тюрьмы лежал на нарах мужчина. Нары на день не поднимали вопреки тюремным порядкам. Пускай хоть сутками лежит – ему недолго жить осталось.
Вячеслав Коган, который совсем недавно числился Когановым, и лежал, лежал и думал. Вывести из-под приговора его никто не мог – слишком на высоком уровне контролировали это дело. Вертухаи его кормили, выносили парашу, но отказывались разговаривать, а лишь коротко отвечали на необходимые вопросы.
«Да», «нет». Нельзя разговаривать с врагом народа во избежание неприятностей.
Понятия «мораль» и «совесть» Коган не воспринимал с детства, как ему ни пытались внушить это старшие.
«Можно делать все что угодно, все, что нравится, если не поймают и не накажут».
Позднее, работая в органах, он смеялся над теми, кто называл себя патриотами, считая их безмозглым бараньим стадом. Не лучше он относился и к зарубежным кураторам.
