Сначала со старцем разговаривал отец Пимен, потом он передал трубку мне:
— Отче, благословите! Я очень благодарен за ваше доброе письмо, но есть у меня один вопрос…
— Слушаю, слушаю! — раздался в трубке приветливый голос.
— Батюшка, как же так? — в моем голосе прозвучала боль. — Почему все время виноват только я и никогда не виноваты другие? Как мне правильно поступать?
— Пойми, отец Симон, только ты и есть истинный виновник во всех искушениях… — было слышно, как старец улыбается при этих словах.
— Когда ты как следует это поймешь, все твои проблемы закончатся! Подвизайся, смиряйся и трудись во славу Божию… С Богом, дорогой!
Счастливые от разговора с батюшкой, мы занялись делами: закупили большие баки с крышками для хранения продуктов и заодно положили деньги, переданные на скит отцом Кириллом, в сберкассу, рассудив, что так они будут сохраннее. Купив еще лопаты и мотыги для огорода, на следующий день мы вернулись на Псху, спеша добраться до скита, где нас ожидали новые события.
В Сухуми у матушки Ольги мы снова встретили поэта Алексея, присоединившегося к нам. Он ссылался на то, что его благословил на Кавказ отец Кирилл. Помня, что нам дороги каждые лишние руки, мы взяли его с собой. От него мы с печалью узнали, что его духовник, схииеромонах Моисей, неожиданно разболелся и скоропостижно скончался, оставив в скорби всех многочисленных чад.
На Грибзу с баками для продуктов со мной отправились добровольцы: двое молодых ребят, а также москвич в больших очках, с жалобно поднятыми над переносицей бровями, словно от зубной боли — чадо отца Пимена и поэт, как всегда в пути находившийся в раздраженном состоянии духа.
Москвич на первых же километрах упал вместе с рюкзаком в обрыв, где его падение задержали кусты рододендрона. Поэт на половине пути начал хандрить и ссориться с москвичом, допуская язвительные шутки:
— Ты там что, в кустах мозги потерял?
— Зачем ты так говоришь? — заступился я за нерасторопного парня.
— Ничего, это я его смиряю! Он смиренный, понесет и мое слово…
Тот действительно переносил любую обиду добродушно и тихонько признался мне, что не держит на поэта никакой обиды. Это было верно: чего-чего, а смирения ему занимать не приходилось.
На подходе к Грибзе нам пришлось остановиться: на островке посередине реки стоял вертолет. На берегу горел костер, пахло едой. У костра сидели люди, похожие лицами на военных. Один из мужчин поднял голову.
