Они снова поразили меня своим следующим переездом в недавно купленный небольшой домик на соседней улице, неподалеку от того, где мы жили втроем. Отец и мать оба просили меня оставить жизнь в далеких горах. Они перебрались в другое жилье, чтобы я не снимал дом в ущелье, а жил поблизости, рядом с ними.
— Сколько можно скитаться по горам? — говорила мама. — Найди работу в городе или, если хочешь, в горах, только поближе к Душанбе!
Ее слова нашли во мне отклик: «Может быть, в самом деле поискать что-нибудь рядом с городом, чтобы работать вместе с русскими, а не там, где на двести километров один я русский?»
Со мной бывало в Богизогоне всякое и даже то, что я не мог себе представить.
Уважаемые старейшины кишлака уговаривали меня жениться на деревенской вдовушке, которая лукаво постреливала в меня глазами, когда встречала меня на узкой улице, неся на голове ведро с водой. Старики открыто говорили: «Ты один у нас русский, неужели мы тебя не прокормим? Если бы все русские были такие верующие, как ты, мы бы вас на руках носили!» Все они чтили последнего царя, говоря, что русские были тогда совсем другие, чем сейчас, пьяницы и матерщинники, которые привезли в Таджикистан водку, ругательства и распущенность женщин.
Как мог, я защищал русских, но последние доводы заставляли меня умолкать.
Как бы там ни было, моя жизнь, пусть даже на окраине кишлака, но все же рядом с людьми, подвергалась незаметно душевной порче. Ночами ко мне подступали сильные телесные разжжения, пугая своей длительностью.
К тому же деревенские девчонки, которые отличались удивительной восточной красотой, не прочь были пококетничать со мной, когда по близости не видели взрослых, или шутливо зазывали на свидание, предварительно оглядевшись по сторонам. Такое общение не могло не сказаться на моей душе. Много нравственных мук стоил мне отказ от искушения, и все же сердце невольно склонялось к игривому отношению и пустым мечтаниям. В один из таких долгих искусительных периодов, которому, казалось, никогда не наступит конец, я написал Богу письмо, обильно полив его слезами и прося защиты от длительного телесного горения, подобного адскому пламени.
Я отнес письмо в лес и там сжег его на камне, после чего брань незаметно утихла. Ты, Боже мой, попустил мне подобные телесные брани по гордости моей, ибо живя в миру, который стоит на гордости, невозможно не заболеть ею, если не явно, то тайно.
