Ее миндалевидные глаза, ледяно-голубые, как мои, редко выражают эмоции, словно тяжесть депрессии лишила ее способности чувствовать.
Она молча идет ко мне, всегда слегка сгорбившись, как будто ее тянет невидимая цепь. Хелена худая, но хрупкая, как будто ее может сломать порыв ветра. Если у нее нет никаких социальных обязательств, она редко контактирует с миром за пределами своих покоев, где она часто прячется, глядя на одну и ту же старую книгу, которую никогда не дочитывает, или разговаривая с карпами в садовом пруду.
— Здравствуй, мама.
Я натягиваю улыбку на лицо и наклоняюсь, чтобы она могла меня обнять.
Ее костлявая рука бесчувственно касается моей спины. Она говорит медленно, как будто каждое слово дается ей с трудом.
— Давно я тебя не видела. Ты вырос и стал таким красивым.
— Спасибо, мама.
— Зови меня мамочкой, как в детстве.
— Лучше не буду.
Ее плечи опускаются, но она не сопротивляется и даже не настаивает.
Хотя ее красота увяла, в ее движениях все еще есть изящная грация, пустое отражение того, кем она была когда-то.
Хроническая депрессия сделала мою мать эмоционально отстраненной, ее некогда добрый нрав притупился за годы пребывания здесь.
Раньше я думал, что Хелена другая. Она любила меня и окружала лаской, которую не был способен дать ее муж, но потом она закрылась в себе и бросила меня на произвол судьбы.
Когда мне было шесть лет.
После этого я перестал называть ее мамочкой и в принципе считать ее своей матерью.
Она просто еще одна пешка в их игре.
— Дорогой, — она кладет руку мне на плечо, и это похоже на прикосновение призрака. — Мне жаль.
— Я знаю.
— Я ничего не могла сделать.
— Знаю.
— Ты винишь меня?
— Нет.
— Ты говоришь это, чтобы успокоить меня?
— Конечно, нет.
Ее взгляд становится пустым, в глазах появляются тени.
— Ты говоришь как твой отец. Мне это не нравится.
Я поглаживаю ее по голове, как она делала, когда мне было шесть лет — после того, как отец почти замучил меня до смерти в подвале, — и повторяю слово в слово то, что она сказала мне тогда.
— Ты привыкнешь.
Когда я прохожу мимо нее, из ее горла вырывается рыдание.
Если бы я был тем же Кейном, что пятнадцать лет назад, я бы остановился и утешил ее. Я бы отвел ее в сад посмотреть на карпов кои или принес ей цветы.
Но моя способность прощать ее за то, что она не смогла защитить меня, или сочувствовать ее бедственному положению, давно во мне угасла.
Моя мать — просто несчастная женщина, попавшая в лапы власти.
