"
"— Дочечка, какая же ты куколка! Мамина гордость! Ты такая знаменитая и богатая стала, — прилипает ко мне, обнимая, а мне в нос бьет резкий запах немытого тела, мочи и перегара. — Кровиночка моя распрекрасная. Мама по тебе очень соскучилась!
Она лезет ко мне целоваться.
Но я выше ее ростом, и чтобы она могла дотянуться до моего лица своими вонючими обветренными губами, мне надо наклониться. А я этого не делаю, и, как будто за секунду покрывшись коркой льда, продолжаю стоять прямо.
Мне страшно видеть ее такой, брезгливо и очень-очень больно.
Мать разбила мне сердце, продав когда-то незнакомому мужчине. И пока я была никем, она не интересовалась моей судьбой.
— Риточка, дочечка, ты чего? — удивленно таращится она. — Это ж я. Твоя мамка. Не признала?
— Нет, — ступор проходит, и я пробую отстраниться.
Мать убирает от меня руки, но продолжает плестись следом, когда я на ватных ногах спускаюсь с крыльца Модного дома.
— Так получше приглядись. Или зазналась?
— Чего тебе надо?
— Беда у меня, роднулька, — стонет мать, и я снова будто врастаю в землю.
— Приболела я. Денег на лекарство надо. Подмогни, а?
— Ты была у врача? Что он сказал?
— Сердечко шалит, — морщится она. — Вот и таблетки нужны.
Проглатываю обиду.
— Я помогу тебе, мам. Найду лучшую клинику. Но ты должна бросить своего Стасика. Разве ты не понимаешь, что он губит тебя?
Мать меняется в лице, и ее доброжелательность резко пропадает. Такие вспышки гнева мне привычны. Мать часто срывалась, когда хотела опохмелиться, а было не на что.
— Мне не нужна клиника! Давай деньги, неблагодарная ты шалава! — впивается грязными ногтями в мой рукав. — Иди ты на хуй со своим лечением!
— Отпусти, — отпихиваю мать и ускоряю шаг.
В глазах мутнеет от нахлынувших слез. Как же мне сейчас стыдно и горько. Я надеялась уйти, но мать преследует и орет:
— Эй, люди! Люди-и-и! Посмотрите, какая у меня дочь! Жирует, пока ее мать с голоду подыхает! Богатая, а я прозябаю в нищете! Не манекенщица она, а позорная шалава!
Я практически не пользуюсь наличными деньгами, но лихорадочно открываю сумку и сгребаю все, что там завалялось, а затем швыряю купюры матери прямо в пьяную рожу.
— Подавись! Ужрись деньгами! Тебе только они и нужны!
Пока мать, невнятно бормоча, падает на четвереньки и трясущимися от похмелья руками собирает деньги с асфальта, я срываюсь и бегу от нее не знаю куда. Лишь бы подальше. Что я сейчас чувствую — не выразить словами…
Это ужасно. Я думала, хуже быть не может, а оказывается, может.
