В огромное окно холла я наблюдал, как к дому подъезжает такси, и Барбара садится в него, но стоило машине отъехать от дома, как я мгновенно прыгнул в свой автомобиль и поехал следом.
Я осознавал, что поступаю как самый настоящий кретин, однако не мог отделаться от мысли, что она встречается с кем-то, иначе почему она избегает меня? Я намеревался убрать ублюдка, что решил позариться на нее, даже если этим ублюдком является мой брат, гнев поглощал меня и мне едва удавалось удерживать себя в рамках дозволенного.
Но все это резко сменилось недоумением, стоило такси остановиться у старого городского кладбища. Барбара выпорхнула из машины и уверенно направилась вглубь кладбища. Я припарковал машину чуть поодаль, и направился за ней. Теперь я понял, каким идиотом был, она шла не на свидание с парнем, она шла к могиле своего отца.
Найдя нужное место, она остановилась и села прямо на землю, наверняка пачкая свои свободные голубые джинсы. Ее движения были резкими, рваными, что красноречивее слов говорило о ее внутреннем состоянии, она или была на грани истерики или злилась, что в целом не является взаимоисключающими вещами.
Я остановился под высоким деревом, неподалеку от нее, надеясь остаться незамеченным, не то, чтобы я хотел следить за ней – нет, больше не хотел, но также не хотел мешать ей.
Небо становилось все мрачнее, вдалеке слышалось знакомое громыхание, надвигалась гроза. Ее распущенные волосы, невероятно яркие и блестящие для такой серой картинки, развевались на ветру.
– Здравствуй, папа. Погода портится, – обыденным тоном начала она, касаясь каменного надгробия. – Ты никогда не любил пасмурную погоду, потому что у тебя болела голова.
Оливера при жизни-то сложно было назвать приятным собеседником, а после смерти…
Фостер, прояви хоть каплю уважения к девушке, которую… Которая тебе небезразлична. Ее родственники были стервятниками, мне достаточно было получаса в одной комнате с ними, чтобы понять это.
Она лишилась матери, а затем лишилась и отца, Барбара осталась одна.
Я был полнейшим идиотом, выстроил стену между нами и теперь из-за этой стены не знал, что находится в этой – самой дальней стороне ее души. Она ведь больше не говорила со мной, не говорила о своей маме, и об отце не вспоминала, потому что не доверяла мне. А я хотел знать эту часть, хотел понимать, что она чувствует, хотел помочь ей.
