Он наклонился к соседу, широкоплечему, с квадратной челюстью и тяжёлым подбородком:
— Слышь, Кирпич… — прошипел он, почти не двигая губами. — По ходу, нас на убой ведут.
— Завали хайло, Шнырь. Не каркай, — коротко бросил тот."
"У Кирпича морда широкая, шея бычья, вся фигура — сплошной монолит. Сжатые челюсти, скулы квадратом, взгляд прямой и тяжёлый из-под нависших бровей. На лице заметный шрам — от уха к носу, ровный, будто когда-то резанули финкой или лезвием. Запястья украшали старые лагерные наколки. Он был матерым уркой и, сразу видно — главным в этой группе.
Его слушались без слов.
Пока Кирпич стоял, никто не двигался. Только когда он сделал тяжёлый, уверенный шаг вперёд, остальные двинулись следом, подтягиваясь за ним на улицу, на свежий воздух.
Выходили они по одному, но в этой веренице чувствовалось, что каждый из них прошёл через многое: лица обветренные, жилистые руки, фигуры, закалённые и неволей, и драками. Это были, в основном, крепкие мужики, тертые лагерями и прошлой жизнью.
На их фоне выделялся только Шнырь — белобрысый, с проседью, на первый взгляд ещё молодой, тридцать с небольшим. Волосы серебрились, а всё-таки на общем фоне он казался юнцом. Но и этот уже успел несколько ходок сделать, это читалось по его глазам — взгляд этого человека был тяжелым и колким одновременно.
И вот вся эта группа под дождём, под надзором автоматчиков, шагнула на волю — в холодную, пропитанную сыростью тайгу. Не зная, чего дальше ожидать от своих пленителей.
— Ну сам подумай, Кирпич, — не унимался Шнырь, шепча и озираясь.
— Покормили сегодня как на убой. Первый раз за всё время мяса навалили, картохи от души, да ещё по яблоку сунули. На хрена, спрашивается? Точно перед расстрелом. А?
Кирпич зло посмотрел на него, губы сжал в тонкую линию, желваки заиграли.
— Заткнись, пока я тебе язык в глотку не засунул, — произнес он тихо, но так, что у Шныря внутри похолодело.
— Всё, всё, базара ноль, — поднял руки Шнырь, ухмыльнулся, но глаза продолжали бегать. — Молчу.
Пленников вывели и построили на поляне перед бараком. Их здесь было с десяток. Здоровые, жилистые, каждый по-своему опасный.
— Ха! — прошипел Шнырь, косясь на Кирпича. Он его опасался, но сдержаться не мог. — Смотри, что за клоун в маске! Ляха-натаха, что за Пиноккио! Эй, чудила, ты! На хера пластмаску на морду натянул⁈
Бывшие заключённые загудели одобрительно, кто-то прыснул, кто-то откровенно заржал. Шнырь расправил плечи, руки в стороны, грудь колесом.
