Внезапно Пит вскакивает, нависает над Цезарем и впивается пальцами в подлокотники его кресла.
— Подозрительно? А что Джоанна едва ее не убила — это как? Тоже часть заговора? Или, может быть, Китнисс хотела, чтобы ее парализовало током? Или чтобы планолеты разбомбили наш дистрикт? — Пит уже кричит. — Она не знала, Цезарь! Никто ничего не знал. Мы только старались спасти друг другу жизнь!
Цезарь кладет руку на грудь Пита — то ли желая успокоить, то ли пытаясь защититься.
— Ладно, ладно, Пит, я тебе верю.
— Хорошо.
Пит выпрямляется и запускает пальцы в волосы, приводя в беспорядок тщательно уложенные светлые локоны. Смущенно садится в свое кресло.
Какое-то время Цезарь молча изучает Пита.
— А как насчет вашего ментора, Хеймитча Эбернети?
Взгляд Пита становится жестким.
— Понятия не имею, что знал Хеймитч.
— Как думаешь, он замешан в заговоре?
— Хеймитч никогда не говорил на эту тему.
— Что подсказывает тебе сердце? — не унимается Цезарь.
— Что Хеймитчу не следовало доверять. Ничего больше.
Я не видела Хеймитча с тех пор, как расцарапала ему лицо в планолете.
По слухам, ему тут нелегко. В Тринадцатом дистрикте производство и потребление опьяняющих напитков строго запрещено. Медицинский спирт в госпитале держат под замком. Волей-неволей приходится быть трезвенником, и даже никакой самодельной бурды не купишь для облегчения страданий. Хеймитча держат в изоляции, пока он не просохнет настолько, чтобы его можно было предъявить публике. Жестоко, но так ему и надо, обманщику. Надеюсь, он сейчас смотрит передачу и видит, что Пит в нем тоже разочаровался.
Цезарь хлопает Пита по плечу:
— Если хочешь, мы можем сейчас закончить.
Пит криво усмехается:
— Что мы еще должны обсудить?
— Ну, вообще-то я собирался спросить, что ты думаешь о разгоревшейся войне, но ты, кажется, слишком взволнован…
— Я отвечу. — Пит делает глубокий вдох и смотрит прямо в камеру. — Я хочу, чтобы все, кто меня сейчас видит, неважно, на чьей вы стороне — Капитолия или повстанцев, задумались на минуту, к чему приведет эта война.
Мы едва не вымерли во время предыдущей. Теперь нас меньше. Наше положение еще более шаткое. Так чего же мы хотим? Истребить человечество? В надежде… что на дымящихся руинах нашей цивилизации поселится другой, более разумный вид?
— Я не… не совсем понимаю…
— Нам нельзя воевать друг с другом, Цезарь. Нас и без того слишком мало. Если мы все не сложим оружие — и притом немедля, — человечеству конец.
— То есть ты призываешь к перемирию?
— Да.
