Напарник прижимает к барьеру ладонь со своей стороны, а я со своей, как будто могу ощутить его прикосновение через стену. Рот Пита открывается и закрывается. До нас не долетает ни звука — кроме тех, которыми наполнен наш участок. Сначала я пытаюсь читать по губам, но, не в силах сосредоточиться, бросаю эту затею и просто смотрю на его лицо, силясь не растерять остатки разума.
А потом птиц становится больше. Они прилетают одна за одной. Рассаживаются на ближайших деревьях. Разевают клювы. И начинают кошмарный, детально продуманный кем-то концерт.
Финник сразу же валится на траву и зажимает ладонями уши так, словно готов раздавить свой собственный череп. Я какое-то время держусь. Даже опустошаю колчан, стреляя по ненавистным птицам. Но стоит упасть одной, как на ветку садится другая. Наконец я тоже сдаюсь и сворачиваюсь калачиком на земле, пытаясь отгородиться от душераздирающих воплей Прим, Гейла, мамы, Мадж, Рори, Вика и даже Пози, беспомощной маленькой Пози…
Знаю: пытка закончилась, потому что чувствую прикосновение рук Пита, которые поднимают меня и уносят из джунглей.
И все-таки не разжимаю век, не убираю ладони от ушей. От напряжения мускулы словно окаменели. Пит сажает меня к себе на колени, нежно покачивает, говорит слова утешения. Проходит довольно долгое время, прежде чем я выхожу из оцепенения. И начинаю дрожать.
— Все хорошо, Китнисс, — шепчет напарник.
— Ты их не слышал! — отзываюсь я.
— Я различил голос Прим, еще в самом начале. Только это была не она, а сойка-говорун, — возражает Пит.
"
"— Нет, она. Только не здесь. Птица просто запомнила голос, — вырывается у меня.
— Им хочется, чтобы ты так считала. Помнишь, как в прошлом сезоне я не мог понять, вправду ли у переродка глаза Диадемы? Так вот, это были совсем не ее глаза. И не голос Прим. Разве что капитолийцы взяли запись ее интервью, а потом изменили звук.
— Нет, над ней издевались, — говорю я. — Возможно, даже убили.
— Китнисс, ее не убили. Прим жива. Вспомни: ведь скоро нас останется восемь.
А что потом?
— Семерым придется умереть, — в унынии отвечаю я.
— Да нет же, дома. Что происходит, когда в Игре остается восемь финалистов? — Подняв мой подбородок, Пит заставляет меня посмотреть ему прямо в глаза. Добивается пристального внимания. — Ну, что? На последней восьмерке?
Знаю, он искренне хочет помочь, и я задумываюсь.
— На последней восьмерке… У родных и друзей игроков берут интервью.
— Правильно, — хвалит Пит. — У родных и друзей.
