Я чувствовала себя лучше. И почему-то в безопасности.
Сообщения от Павла тоже не являются сюрпризом. Он требует немедленно сообщить, где я, беспокоится. Я забанила его везде, поэтому он теперь кидает рубли на банковскую карту. Мне остается лишь ждать, когда у него кончится терпение, и он напишет что-то, что можно будет использовать в доказательство его вины.
«Рада, я знаю, что тебе страшно. Скажи, где ты».
Павел, блин, желаю тебе хоть раз испытать тот же страх, что почувствовала я, обнаружив в сумке наркотики, которых хватит на десять-пятнадцать лет.
Я тогда подумала — мне двадцать один, когда я выйду, будет около тридцать пяти.
Смахиваю уведомление с экрана, пишу папе: «Я в порядке».
Убираю мобильник в сумку и принимаюсь рассматривать обстановку.
Мы едем вдоль моря минут пятнадцать, затем сворачиваем с асфальтированной дороги на проселочную, взбираемся на холм... И первое, что я вижу — золотой крест, сверкающий на солнце. Белоснежный купол. И все это на фоне синей глади уходящего за горизонт моря и безоблачного неба.
У подножия храма раскинулось старинное кладбище.
- Это достопримечательность, - объясняет Надя, припарковавшись в тени. - Здесь давно не хоронят. Идем?
- Да.
Я повязываю платок так, чтобы немного скрыть лицо, и мы вместе с остальными прибывшими проходим внутрь. Я невольно улыбаюсь — запах, цвета, атмосфера — все это родом из детства.
Служба начинает по расписанию, и не несет в себе ничего необычного, мы с Надей и еще двадцатью вероющими стоим, слушаем.
Время идет, до конца остается буквально несколько минут, как вдруг тяжелые двери распахиваются, привлекая общее внимания.
И в храм заходит Исса.
Его появление так неожиданно, что я невольно ловлю взгляд Нади - та спокойно возвращается глазами к батюшке, не выказывая удивления.
Вообще-то никто не выказывает удивления. И я делаю вывод, что явление юриста прихожанам в воскресное утро — не редкость.
Исса, одетый как обычно элегантно и свободно, стремительно проходит по коридору, минует нас, батюшку, взбегает по ступенькам и склоняется перед иконой.
Закрывает глаза. Он перебирает четки, быстро что-то говорит, будто молится.
Через мгновение я понимаю: он и правда молится. На полном, блин, серьезе. Быстро, привычно, сам для себя. Крестится, кланяется, и так же стремительно покидает помещение. Хвостиком за ним устремляется несколько человек.
Когда служба заканчивается, я поспешно выхожу на улицу.
