Завтра их к себе заберет бабушка.
— Я могу с ними посидеть, мне не сложно…
— Это бессмысленный разговор, — перебил я ее. — У тебя есть своя жизнь, да и мелким будет лучше под присмотром бабушки.
Алиса неуверенно кивнула и по ней было видно, что ее это расстроило. Но ее мама права — они нам чужие люди и не могут проводить все свое время, решая наши проблемы.
— Ладно, как скажешь, — она пожала плечами. — Но мне не безразлично состояние дяди Володи. Если тебе не сложно, держи меня вкурсе.
— Конечно.
— Тогда пока, — она достала ключи из кармана своих плюшевых пижамных штанов и повернулась к двери, показывая, что разговор окончен.
— Пока, плакса, — я быстро наклонился к ней и прошептал на ухо, а затем также быстро сбежал вниз по лестнице.
— Еще раз меня так назовешь, я тебе язык откушу! — услышал я гневное шипение Алисы и на моем лице появилась широкая улыбка.
Я не мог объяснить, почему мне так нравилось изводить плаксу. Положа руку на сердце, с самого детства я всячески пытался ее доставать.
Она была маленькой, всюду таскалась за Марком или он таскал ее за собой и меня это бесило. Мне тогда нравилось гулять с ним, а он почти всегда был с ней и из-за этого мать часто заставляла брать с собой гулять Ивана-дурака. И я вымещал свою детскую злобу на ней. Алиса была пугливая и я частенько говорил ей грубости. Она никогда не плакала и не жаловалась, но начала меня сторониться.
Когда мы стали старше, от слов я перешел к делу. Когда она бывала у нас в гостях, я мелко пакостил: обмазывался бутафорской кровью и вбегал в комнату брата, изображая, что порезался.
Иван-дурак испуганно кричал и начинал плакать, а Алиса подбежала ко мне и спросила где болит. Когда я посмеялся над ее реакцией, она так сильно расплакалась, впервые при мне. И с того дня она начала давать мне отпор. Это было слабо и неумело, но я и этим был восхищен. Для девочки ее характера это был настоящий подвиг. Она никогда не была бойцом. Скорее, она из тех типов девочек, которые придут на помощь бойцу.
Ее внешняя хрупкость: невысокая, с острыми плечами, большими серыми глазами и длинными волосами, в сочетании с ее внутренней добротой и нежностью, делали ее самым опасным для меня человеком. Она была девочкой, чей взмах ресниц заставлял мое сердце замирать. Когда она плакала, мое сердце разбивалось и мне хотелось защитить ее от всего мира. Жаль, что от себя самого я ее уберечь не мог. Или не хотел. Как правильно, я тогда не сильно пытался в этом разобраться.
