Леша выглядит немного отстраненным, словно его мысли сейчас не здесь. Я прохожу в нашу комнату и закрываю за собой дверь. Пальцы привычно ищут низ толстовки, но сегодня я в платье и мне не за что цепляться.
Тянуть с разговором нет смысла. Леша смотрит на меня, ничего не произнося и я решаю, что это молчаливое приглашение говорить мне. Делаю глубокий вдох.
— Папа поговорил с тренером Гончих и он готов посмотреть тебя, — выпаливаю.
Словно по щелчку пальцев, в комнате становится холоднее. Леша сводит брови к переносице и я вижу как начинают двигаться желваки на его скулах.
Я обхватываю себя руками и улыбка сходит с моего лица.
— Знаю, ты просил никому не рассказывать, но…
— Никаких «но» быть не должно, — грубо обрывает меня Леша.
Все внутри меня сжимается от злости в его голосе. Я ему все объясню.
— Ты прав. Извини, я не должна была никому говорить. Я обещала тебе это, — я сделала шаг к нему, желая быть к нему ближе. — Но, после того, как ты мне рассказал о том, почему на самом деле бросил хоккей, я хотела помочь тебе вернуться в профессиональный спорт.
"
"Я сделала еще один маленький шаг к нему, но в этот раз Леша шагнул назад, отдаляясь. Комната была освящена лишь торшером, стоящим в углу комнаты и половина этого света падала на правую сторону лица Леши, заостряя его черты. Это выглядело немного устрашающе. И, хоть я знала, что он может рассердиться на меня за то, что я предала его доверие. Тем не менее, я не была готова к этому. Я не знала, что мне сейчас делать. Он явно злился и имел на это полное право.
— А я тебя просил?
Четыре слова вышибают из меня весь воздух. Я отчаянно хочу все ему объяснить, неосознанно тянусь к нему рукой, но он отшатывается, словно я могу ему навредить. Грудь сдавливает, но я отмахиваюсь от этого чувства.
— Тебе не нужно просить меня о том, чтобы я заботилась о тебе.
Хриплый, мученический смех вырывается из его груди и он качает головой.
— Так вот как на самом деле выглядит забота. Спасибо, что показала.
Сердце в груди тяжелеет, готовое сорваться вниз.
Какая бы сила его не удерживала в моей груди, с неприязнью во взгляде Леши она не справляется.
— Я знаю, что обещала никому не говорить, — горло сжалось от волнения. — Но я думала о тебе. Хотела, чтобы ты был счастлив.
— А ядумал, что могу тебе доверять.
Семь слов режут по сердцу больнее, чем могло бы лезвие конька. Я сотни раз говорила себе, что я предательница и каждый раз это осознание было мучительным. Но реальность оказалась больнее.
