— Я ни в чем тебя не обвиняю.
— Да? А звучит именно так.
— А как я должна реагировать? Во мне нет смирения, Костя, — проговорила она громким шепотом. — Я не могу делать вид, что ничего не замечаю. Я тоже делиться не умею.
— Серьезно? Судя по твоему первому браку, я не взялся бы такое утверждать!
Нина взглянула недоверчиво.
— Ты справки наводил?
Шохин упрямо молчал, потом и вовсе отвернулся. А Нина головой качнула, потрясенная его лицемерием.
— Ты требуешь от меня того, чего сам дать не можешь. Разве это честно?
— Нина, ради Бога, — Костя даже усмехнулся.
— Мы же не в школе. Честно, нечестно.
— Я даже имени этой женщины слышать не хочу, — предупредила она.
Костя руками развел, глядя ей вслед.
— А я разве его произношу?
Нина обернулась на него в дверях и в гневе проговорила:
— Ты ею пахнешь! — Чуть ли не бегом бросилась на кухню, и с преувеличенным воодушевлением проговорила: — Ариша, пора умываться и спать. Одиннадцатый час. Гриша тоже сейчас спать будет. Пойдем, малыш. — А проходя мимо Шохина, сообщила: — Я буду спать с дочерью.
Тот со стуком поставил на антикварный секретер бокал с виски.
— Ты будешь спать там, где и должна, и прекрати трепать мне нервы.
— Не рычи, — шикнула на него Нина и подхватила ребенка на руки. Костя только ругнулся вполголоса."
"Арина долго не хотела засыпать, сказывались волнения, что пережила за день. Нина читала ей одну сказку за другой, гладила по спине, но дочка крутилась с боку на бок и отказывалась закрывать глаза. Изъявила желание порисовать, но Нина настойчиво уложила ее обратно в постель.
А сама прислушивалась к шагам за дверью. Костино недовольство даже из другой комнаты четко ощущалось. Или она себя накручивала, но казалось, что по шагам может определить его настроение. Шохин был раздражен из-за того, что она не простила его в ту же секунду, в которую он ее обнял. И это после всего, что он для нее сделал сегодня! И Нина была ему благодарна, но когда чувствовала сладковатый аромат жасмина, исходящий от него, в душе все переворачивалось.
Благодарность исчезала, и хотелось огреть Костю по голове чем-нибудь тяжелым в приступе ревности. То, что это именно ревность, отчаянная и удушающая, больше всего и расстраивало. Потому что скрыть не получалось, а проявления этой самой ревности, делало ее в глазах Кости, да и своих тоже, истеричкой.
— Я буду спать за стенкой, — шептала она дочке, гладя ее по волосам, — не бойся ничего. Позови меня, если проснешься, я не буду дверь закрывать. Но бояться нечего.
