— Ты всегда храбришься. Нет ничего плохого, что ты переживаешь из-за сестры.
— Я запомню. — Он коснулся её груди, палец протиснулся внутрь, под ворот кардигана, заскользил наверх, к горлу, поднялся по шее, а Нина улыбнулась и пожаловалась, не сдержавшись:
— Щекотно.
— Замёрзла?
— Прохладно.
Ответила на поцелуй, подалась к нему, когда почувствовала прикосновение языка к своей нижней губе. За шею обняла и с готовностью вернула поцелуй. Руки Шохина спустились на её бёдра, нетерпеливо сжали, а она вдохнула полной грудью, словно получила долгожданный подарок этим вечером.
Всё услышанное казалось безумно важным, почти жизненно важным.
— Костя, ты помнишь, какой сегодня день? — спросила она, придвинувшись к нему. Перекинула через Шохина ногу, погладила его по груди, чувствуя, как открытую ладонь щекочут короткие волоски.
Костя руку за голову закинул, смотрел в телевизор на стене, показывали новости, и он казался не на шутку заинтересованным. Пятнадцать минут назад они ещё занимались любовью, а сейчас он смотрит новости, и это кажется ему важным.
А на её вопрос отозвался невнятным угуканьем.
Нина вздёрнула брови, когда он вроде бы подтвердил, что помнит, и засмеялась, когда Костя опомнился и взглянул вопросительно.
— Какой? Четверг.
Нина пристроила кулачок на его груди, подперла им подбородок.
— Сегодня два месяца, как мы встречаемся.
— А, ты в этом смысле.
— Да, в этом.
— Ну, это круто.
— Тебе обязательно смеяться?
— Я не смеюсь. Разве видно, что я смеюсь? Ты прижимаешься ко мне голая, по телеку предрекают падение мировой экономики, так что, я в принципе не могу смеяться.
— Что ты будешь делать, если разоришься?
— Ну, совсем я не разорюсь. Я запасливый и осторожный.
— Хорошо, что тебя налоговая не слышит. А всё-таки?
— Уеду к морю, куплю лодку и буду возить туристов на рыбалку.
Нина рассмеялась.
— Это твоя мечта?
— Вряд ли.
Он снова замолчал, слушал диктора новостей, а Нина лежала, прижавшись к его боку и думала.
Их разговор о Костиной семье три дня назад, заставил её пересмотреть некоторые выводы о Константине Шохине, как о человеке.
Правда, он больше не заговаривал с ней ни о родителях, ни о своей сестре, его настроение снова стало ровным и ничто не выдавало внутренней печали, но она слышала, слышала в его голосе неподдельную грусть, при воспоминаниях об умершей младшей сестренке. Это было настоящей трагедией, и Нина была уверена, что Костина семья до конца это так и не пережила. Но говорить он об этом отказывался.
