— Как тебе не стыдно читать записку, адресованную Элизабет?! — возмутилась леди Гертруда.
Натаньел крепко сжал карточку в руке и повернулся к тетке:
— Тетя, вы извините меня?
Он схватил букет, явно собираясь покинуть салон.
— Я… но… — Его странное поведение совершенно озадачило миссис Уилсон. — Натаньел, ты ведь не можешь пойти в спальню к Элизабет! Пусть розы отнесет наверх Сьюэлл или кто-нибудь из горничных, если уж ты считаешь, что так надо.
— Нет, тетя, я считаю, что так нужно, — возразил он.
— Но… что подумают слуги? — Тетка взволнованно приложила руку к пышной груди.
Натаньел невесело улыбнулся.
— Если вы им ничего не скажете, я тоже не скажу! — Он поспешил уйти, прежде чем тетушка успела прийти в себя от изумления. Во всяком случае, он не намерен был слушать ее возражения.
Для него, и без того раздраженного и встревоженного болезнью Черныша и необходимостью отложить отъезд, букет Теннанта стал последней каплей. А ведь Элизабет даже не вышла из своей спальни, чтобы попрощаться с ним! Вот и предлог, который ему нужен для того, чтобы пойти к ней…
Всю ночь Элизабет так долго и так горько плакала, что ей удалось убедить миссис Уилсон в своей простуде без всякого труда.
Горло саднило, глаза покраснели, и веки распухли от слез. В общем, вид у нее был вполне соответствующей. О том, что причиной ее слез стал не вирус, а Натаньел, миссис Уилсон совершенно не обязательно было знать. Накануне вечером Натаньел почти и не смотрел на Элизабет и ни разу не обратился к ней.
Он почти все время беседовал либо с тетушкой, либо с Летицией Грант. К концу вечера Элизабет, измученная новым унижением, пришла к выводу: Натаньел считает ее всего лишь расчетливой молодой особой, которая ищет себе богатого мужа.
Утром она не нашла в себе сил спуститься вниз для того, чтобы хладнокровно попрощаться с Натаньелом; она понимала, что все ее чувства написаны у нее на лице.
Ее горе было велико и безутешно."
"Элизабет резко вскинула голову, когда дверь ее комнаты бесцеремонно распахнулась.
На пороге стоял Натаньел с громадным букетом роз в руках. Мрачность его лица и знакомые цветы сразу же подсказали ей, что розы — отнюдь не предложение помириться.
Прежде чем заговорить, она облизала пересохшие губы:
— Милорд, я думала, вы уже уехали.
Он зловеще прищурился:
— Хотите сказать — вы на это надеялись?
— Нет, я…
— Я, возможно, и уехал бы, не захворай внезапно мой конь от какой-то таинственной болезни.
