Именно сейчас, только что, у него на глазах все изменилось. Все его игры с самим собой – и с Маней! – перестали быть играми.
Ничего не вернется никогда, слышишь, ты?..
С этой секунды ты снова один, как был когда-то – всегда, всегда!.. Тебя отпустили, ты же понял это, да?.. Ты больше не нужен. Надежды нет.
Ты упоительно, волшебно, стопроцентно свободен.
Перебор."
"Она не станет больше ждать твоих звонков, сходить с ума от ревности и беспокойства, мыть тебе голову и приносить в ванную шампанское – просто так, для радости жизни.
Она не станет бегать за тобой по квартире с чистыми джинсами – Алекс, на этих пятно, на самой заднице, переодень немедленно! – и звонить твоей матери, когда ты об этом забываешь. Она не станет больше привязываться к тебе с кино или ужином в ресторане, куда тебе решительно не хочется идти. И слушать разглагольствования о несовершенстве мира или о том, что ты плохой писатель, не станет тоже.
Она ободряюще потрепала тебя по плечу. Ты ни в чем не виноват, дружище, вот что она имела в виду.
Радуйся теперь, у тебя все получилось. Ты свободен, и ты ни в чем не виноват.
Должно быть, лучше умереть, как Сергей Балашов, чем получить такую свободу.
Если б Маня еще секунду, одну только коротенькую секундочку посмотрела ему в глаза, он бы схватил ее в охапку, прижал к себе, стал бы тыкаться носом в душистую прохладную щеку, ныть, скулить, объяснять, как он несчастен и как она, Маня, во всех его несчастьях виновата.
Но Маня все же оказалась сделана не из железобетона, и нервов – стальных канатов, как у Митрофановой, у нее не было!
Она опустила ладонь – прощальным, последним движением скользнула пальцами по его руке, – улыбнулась очень лихо и вернулась в кресло.
– Итак! – громко сказала она. – Что именно я должна узнать у моего друга полковника Никоненко в рамках спасения несправедливо заключенных из-под стражи?
Все, понял Алекс. Вот теперь точно все.
Перебор.
Но ему уже некуда деваться. Это его собственная, личная игра, ставшая вдруг реальностью.
Он потер лицо и вяло удивился, что так зарос. Надо бы побриться. Впрочем, какая теперь разница.
– Будешь виски, Маня?
– Я за рулем.
– А, – вспомнил он. – Ну да.
Он налил себе примерно полстакана, махнул, как воду, налил еще и сел на диван. Диван был огромный, и он на нем – совершенно один, как муравей. Или как безмозглая бабочка-капустница. Лети, куда хочешь, никому нет дела.
Раньше Мане было до него дело, но та Маня куда-то исчезла. Испарилась.
Перебор.
