Кирилл
По идее, его давно должны были утомить взбрыкивания Есении, ее нелепые попытки направить его на путь истинный, найти его давно потерянный моральный облик. Но странным образом не утомляли. Он понимал ее чувства. Она рьяно боролась за свою гордость, и он, может быть, даже позволил бы ей держаться своих принципов, вот только не видел в том смысла. У них уже все случилось, и воспоминания о том, как он входил в ее истекающее соками лоно, жаркой волной накатывали на него каждый раз, когда она оказывалась в зоне видимости.
И ничто, ни заботы, ни куча народа в доме, ни его так некстати простреленная бочина не могли помешать настаивать на своем. Нет смысла откладывать неизбежное.
Он был не из тех, кого возбуждал страх, раболепие, не увлекался извращениями и БДСМ, никаких поползновений в сторону малолеток. Он был обычным здоровым мужиком с банальными желаниями, сейчас сконцентрировавшимися на конкретной женщине. Она упорствовала, но он не хотел ее ломать. Ничуть. Это не было самоцелью.
Но Кирилл был уверен в одном: когда они пройдут этап ее сопротивления, все тут же встанет на свои места.
Для ускорения процесса он был готов подвергнуть свою будущую женушку небольшому стрессу.
Она безропотно шла за ним, а он надеялся, что никто им не помешает, и, к счастью, на пути к домашнему кинотеатру никого не встретилось. Эту прихоть сестренки Булацкий оборудовал несколько лет назад, но она нечасто здесь появлялась. Сестра в последнее время немного воспряла духом из-за присутствия брата Есении, и пусть эти эмоции были приправлены в основном негативом, но все же она хоть что-то чувствовала.
Та же схема действовала в отношении Есении. Булацкий не сомневался в том, что ее просто нужно встряхнуть, чтобы ожила и стала той самой женщиной из приватной комнаты, на которой он помешался…
— Садись, — скомандовал он ей, выпуская руку и указывая кивком головы в сторону удобных красных кожаных диванов, полукругом установленных в центре помещения в двадцать квадратов. Здесь царил полумрак, даже когда он щелкнул выключателем.
Мягкий рассеянный свет позволял видеть только очертания мебели и Есении, поспешившей занять место в углу центрального дивана. Она смотрела на него с пугливым непониманием, но отчего-то молчала, словно поток обвинений и просьб иссяк, поглощенный страхом.
Он снова почувствовал царапающее грудину чувство, словно причиняет ей вред. Помнил, что беременна его ребенком, что должен щадить ее, но, в конце концов, он не собирался никоим образом ее обижать.
