— Мири, ты должна помочь, — его рука обвила мою талию, плотно прижимая к твердому боку. — Слышишь?
— Д-да…
— Постарайся плыть вместе со мной… Плыви и ничего не бойся. Мы обязательно выберемся.
И я плыла.
И тогда, когда струи реки сталкивались, вспениваясь бурлящими воронками. И тогда, когда нас вытолкнуло на стремнину, окунуло в водовороты и с пугающей скоростью поволокло куда-то, вместе с обломками веток и мусором. И тогда, когда швыряло из стороны в сторону, больно ударяя о камни. И тогда, когда течение, наконец, замедлилось.
Плыла…
Плыла…
Плыла…
Забыла обо всем: кто я, где я… Все это больше не имело значения. Осталась только одна мысль — «надо плыть». И одно острое чувство — ощущение надежной руки на моем теле.
Как мы выбрались на берег, помню смутно. Руки тряслись, голова кружилась, а мышцы сводило судорогой. Задыхаясь, опустилась на колени. Вода стекала по лицу, заливала глаза, и я долго, до спазмов в желудке, выплевывала и выкашливала ее. Потом стало легче.
Сползла на песок, упала на спину и затихла, глядя в небо.
Перед глазами вспыхивали радужные искры. Воздух обжигал легкие и казался невероятно сладким, пьяня, как густой хмельной мед.
Отдышавшись немного, повернула голову туда, где лежал Рэм, и натолкнулась на пристальный встревоженный взгляд.
— Мири…
Несколько секунд мы, не отрываясь, изучали друг друга — жадно, внимательно, а затем, словно что-то толкнуло изнутри, одновременно потянулись вперед, яростно вцепляясь в плечи… Сплетая руки… Тела…
Мы словно сошли с ума. Целовались… целовались… целовались… Проваливались, растворялись один в другом.
Тонули… Уже не в реке — в наслаждении. Жизнью. Страстью. Неистовым биением сердец.
Мы живы. Живы…
В прикосновениях Саллера, в его поцелуях не было и следа нежности. Руки хищно, почти грубо впивались в спину, язык резко врывался в рот, сплетаясь с моим языком. Я остро ощущала каждую ласку, жар обжигающе горячих пальцев на прохладной влажной коже, тяжесть его тела, рваные движения бедер, которые снова и снова вжимались в мой живот — сильно, требовательно.
И сама приникала к мужчине, в нетерпении кусая его губы.
Сейчас я нуждалась именно в этом. Не в мягкости — в исступленной одержимости. Чтобы прийти в себя и, наконец, поверить: я не погибла. Я есть. Я существую.
Герцог навис сверху, подминая меня под себя. Запустил ладонь в волосы, подхватил другой под ягодицы, сжал, притягивая поближе… Тело неожиданно отозвалось острой болью, и я дернулась, не сдержав глухого стона.
Проклятые синяки.
