Я не должна была ждать, пока он бросит Милованову. Не должна была.
Всё в этом мире по отношению к нашей любви вторично. Какая вообще разница, что там было, если Мирон наконец-то осознал свою любовь ко мне?
«Как не в себя». Улыбаюсь как сумасшедшая.
То-то же.
Ноги подгибаются, но Мирон вдруг останавливается.
– Я не понял. Ты ведь анализы сдавала сразу после того, как… – снова дышит тяжело. – После Демидова?
– Да, – нахмуриваюсь. – Ты думаешь… да нет, он здесь ни при чём.
Тут же отклоняюсь.
– Давай я всё-таки позвоню ему, узнаю.
Где твой телефон? Ты ведь предлагал мне ему позвонить.
В машине я предложение проигнорировала. Мирон не стал настаивать, просто кивнул и увёз в свою «берлогу».
– Пффф… – снова привлекает меня к себя. – Куда ты намылилась?
Зажимает в ладонях моё лицо и как маленькой девочке чуть ли не по слогам проговаривает:
– Мы сейчас с тобой решаем, что в это дело ты больше не лезешь. Совсем. Не звонишь Демидову, не пишешь подружкам. Вообще, ни с кем это не обсуждаешь? Услышала меня?
Многократно киваю.
Люблю его. Поэтому на всё согласна.
Он продолжает:
– Ты понимаешь, что всё зашло слишком далеко и уже серьёзно? Это уже не анонимки с дразнилками. Больше ты в это не лезешь, поняла? Узнаю, отшлёпаю.
– Попробуй только, – загораюсь. – Я…
Моё лицо тускнеет, потому что обычная для меня с детства фраза «я всё папе расскажу» впервые в жизни потеряла актуальность. Это отдаётся пронзительной болью в груди.
Рядом с Мироном я могу позволить себе чувствовать по-настоящему.
Вдруг совершенно не хочется быть стойким оловянным солдатиком. Меня накрывает непреодолимое желание быть… женщиной.
Его женщиной.
Кстати…
Придвигаюсь ближе и Громов сам меня целует. Пылко, страстно, будто сейчас сожрёт.
– Всё сделаю, как скажешь, – шепчу ему в губы.
– Меня пугает, когда ты послушная, – хрипло смеётся Мирон и резво подхватывает меня на руки.
Сердце замирает, он аккуратно укладывает меня на кровать и нависает сверху.
Нежно целует горящие губы и дрожащий от возбуждения подбородок.
Запрокидываю голову, когда его рот отправляется в длительное путешествие по моей шее, а тёплые пальцы аккуратно сдвигают тонкие лямки ночной сорочки.
– Пиздец, – цедит он, забирая в рот упругий сосок. Перекатывает его языком и осторожно посасывает.
– Мир, – шепчу, извиваясь под ним.
Между ног пожар настолько сильный, что, кажется, сейчас сгорю.
А Громов… он такой большой, я вдруг оказываюсь рядом с ним совсем малышкой. Неопытной и глупой.
