Она у меня, конечно, бабулька современная и никогда не была ханжой, но разговаривать с ней о бобриках я не хочу.
— А чему ты удивляешься тогда, Оля? — усмехается мама и окидывает меня разочарованным взглядом. — Как давно вы не кувыркались?
— Мама!
— Как давно?! — рявкает она и встает, стукнув по столу. — Месяц? Два? Три? — вглядывается в мое лицо. — Полгода? — щурится. — Год? — округляет глаза. — Да ты совсем дура, что ли?!
— Это не твое дело, — цежу я сквозь зубы.
— Это какой-то кошмар, — она садится и закрывает лоб.
— Какая же ты дура, Оля, — и опять вскрикивает на меня, — год! Год!
Я отворачиваюсь и краснею.
За этот год все совсем плохо стало. Марк ко мне периодически лез, а мне было… лень, и всячески изворачивалась, чтобы избежать долгих ночных марафонов. Либо притворялась бревном, с которого Марк сам с недоумением сползал и спрашивал, что происходит, или все ловко подводила к тому, что он сам не хотел тиранить меня.
И я умудрялась в такие моменты намекнуть на его мужское бессилие. Зачем? Чтобы его выставить виноватым, а не себя, ленивую тварь, которая стала возбуждаться только на книжных мужиков.
— Год! — возмущенно шепчет мама.
— Хватит, мам…
— Год мурыжила мужика и не думала, что он загуляет? Серьезно? Серьезно, Оля?!
Мне нечего ответить. Да, в этот год Марк проигрывал женскому клубу, моим лекциям, встречам, книгам, сериалам… Он проигрывал по всем фронтам. И чем больше я о нем врала, тем сильнее меня отворачивало от него.
— Поздравляю, Оля, — мама цыкает, — ты феерическая дура.
Теперь у меня нет вопросов, почему ты вся такая аморфная тут сидишь.
— Что ты от меня хочешь? — подаюсь в ее сторону. — А? У него другая женщина, ясно?
— Нет бы хоть как-то дернуться, — мама приближает ко мне свое разъяренное лицо, — чтобы он пожалел об этой другой женщине. Засомневался. Чтобы он разочаровался в ней… Чтобы эта шмара была шмарой, а ты королевой. А ты…ты сейчас жалкая, трусливая и глупая бабища, которая просрала брак, мужа и детей. Вот видели бы тебя сейчас твои подружки… — кривит тонкие губы.
— Вот чтобы они сказали, а?
Я сглатываю и затем швыряю кружку с чаем в стену. Громкий стук, и толстая керамика разлетается на крупные осколки. Тяжело дышу и цежу сквозь зубы:
— Они бы сказали, что я дура, — выдыхаю через яростно трепещущие ноздри, — да я бы сама про себя сказала, что я — идиотка. Довольна, мама?
— Я буду довольна, когда ты покажешь Марку, что ты пусть и дура, но та дура, которую он упустил, — шипит мне в лицо.
